Мне не «был». Мне сейчас надо.
— Чего надо-то?
— Мне надо, чтоб ты вышел в мастерскую в понедельник в восемь.
Он засмеялся. Смеялся он нехорошо — сипло, без веселья.
— Кем?
— Кузнецом.
— Единицы нет.
— Единица есть. Человека нет.
Он перестал смеяться и стал смотреть в землю.
— Не выйду я, Петь.
— Выйдешь.
— Не выйду. — Он говорил про это как про погоду. — Ты ж понимаешь, что я на это выпью.
— Понимаю.
Он поднял глаза.
— Егорыч. Я тебя не спасаю. — Я стоял и смотрел на него сверху. — Мне на тебя, если честно, наплевать. Мне нужен кузнец, потому что через две недели уборка, а у нас в мастерской ни одной поковки за три года. Мне нужен человек, который умеет ковать. Ты умеешь. Всё.
— Ну и что?
— А то, что я тебя беру не потому, что ты хороший, а потому, что ты нужный. И условие будет одно.
— Какое?
— Пьёшь — не работаешь. Не работаешь — не платят. Не платят — Пашка не ест.
Степан молчал долго.
— Он у тебя ночевал, — проговорил он.
— Ночевал.
— Он у меня в мастерской спит. Восьмой день.
— Девятый.
Он потёр лицо ладонями — медленно, снизу вверх, — и посидел так, с закрытым лицом.
— Я сорвусь, — сказал он в ладони.
— Наверное.
— Я точно сорвусь. Ты не знаешь, а я знаю. Через месяц, через два, но сорвусь.
— Тогда я тебя выгоню.
Он опустил руки и посмотрел на меня, и в первый раз за разговор в глазах у него было что-то живое.
— Выгонишь?
— Выгоню, — сказал я. — В тот же день. Без разговоров.
Степан кивнул.
— Ну ладно, — проговорил он. — Ладно.
Я пошёл к калитке.
— Петя.
Я обернулся.
— Восемь — это рано. — Степан не встал с чурбака. — Я в восемь не могу. Я в девять могу.
— В восемь.
— Ну ладно.
Мастерская в июле — это отдельное государство.
Уборка на носу, комбайны стоят, и в мастерской круглые сутки грохот, мат, синий дым от электродов и человек двадцать народу, из которых работают восемь.
Комбайнов у нас было четырнадцать: одиннадцать «Нив» и три старых СК-4, которые числились в строю по недоразумению.
В сводке стояла готовность сорок процентов.
По факту, когда я в первый раз прошёл вдоль всего ряда и посчитал, готовы были два. Два комбайна из четырнадцати. Ещё три можно было довести за неделю, а остальные стояли раскуроченные, со снятыми жатками, и на них не было начато ничего с прошлой осени.
Про то лето я помнил одно: уборка шла тяжело. Почему — не помнил. То ли дожди, то ли ещё что. Помнил только, что тяжело и что зерно потеряли.
С трёх СК-4 мы в итоге сделали один.
Придумал это Мишка, и придумал от лени: он второй день менял на одном из них подшипник, плюнул и сказал, что проще снять готовый узел с соседнего.
— Так соседний-то тоже в строю числится.
— Так он же не ездит.
— А в сводке ездит.
— Ну и пусть ездит. В сводке.
Мы это дело обмозговали и решили, что он прав, и за неделю раздели две машины до рамы, а третью собрали и завели. Она пошла.
Оформлять это, разумеется, было нельзя никак. Сомов, когда узнал, схватился за голову, потом сходил посмотрел, как она работает, и перестал хвататься.
— Только акт, — сказал он. — Мне нужен акт.
— На что акт?
— На то, что они разукомплектованы.
— Кем разукомплектованы?
Сомов подумал.
— Временем.
Заведовал мастерской Сомов, Николай Фомич.
Сомов был мужик лет пятидесяти пяти, круглый, лысый и очень приветливый, и он мне сразу понравился, потому что был честен в своём жанре.
Жанр у него был такой: у Сомова всё было.
У него в кладовке за железной дверью лежало то, чего не было нигде в районе. И он этого не отрицал. Он просто не давал.
— Фомич. Мне шесть ремней вариаторных.
— Нету.
— Есть.
— Нету, Петя. — Сомов разводил руками с искренним огорчением. — Кончились.
— Фомич, я видел.
— Ты видел, — соглашался Сомов. — А их нету.
Через это проходили все.
Ремни он держал не от жадности и не со страху. Он ими торговал — не за деньги, боже упаси, за деньги он бы обиделся. Он торговал ими за услуги: кто-то привезёт, кто-то вспашет огород, кто-то замолвит слово, кто-то сделает вид, что не заметил. Ремень у него стоил обязательство, и обязательство он потом взыскивал аккуратно и не забывал никогда.
Я походил вокруг него три дня и понял, чего ему на самом деле не хватает.
Ему не хватало кузнеца.
Это было видно по всей мастерской, если знать, куда смотреть.
Лапы культиваторов — гнутые, наплавленные криво и перекалённые. Пальцы жаток — покупные, а где не хватало, стояли самодельные, выточенные из чего попало и уже разбитые. Ножи и сегменты никто не правил. Скобы, серьги, оси, вилки — всё это в нормальном хозяйстве куют на месте за полчаса, а у нас заказывали в райцентре, в «Сельхозтехнике», и оттуда оно приходило через три месяца или не приходило.
Горн стоял и не работал. Точнее, работал: с мая его топил Гуров, приходивший помочь Пашке, и с тех пор его кто-то поддерживал, но кузнеца не было.
Я это всё сложил и пошёл к Сомову.
— Фомич.
— Нету, — сказал Сомов, не поднимая головы.
— Я не за ремнями.
Он поднял голову.
— А за чем?
— Тебе кузнец нужен?
Сомов отложил накладную.
— Кузнец, — повторил он.
— Кузнец.
— Мне кузнец нужен, — сказал Сомов очень медленно, — второй год. Ты мне его где возьмёшь?
— Гуров.
Он поморщился.
— Гуров пьёт.
— Пьёт.
— Ну и всё.
— Не всё. — Я сел на табурет напротив. — Гуров выйдет в понедельник в восемь. Условие мы с ним оговорили: сорвётся — уйдёт сам, я его выведу за шкирку и второй раз просить не буду.
— Ты его выведешь.
— Выведу.
Сомов смотрел на меня и барабанил пальцами.
— Единицы нет.
— Единица есть. С семьдесят девятого пустая.
— А кто её проведёт?
— Кольцова проведёт.
