и был мужик лет сорока с одышкой, в брюках и в рубашке с закатанными рукавами.
Снимать он хотел «трудовую сцену».
Трудовая сцена в его понимании выглядела так: комбайнёр стоит у комбайна, смотрит вдаль и держит в руках колосья.
— Колосья держите. Так. Нет, не так. Как бы задумчиво.
Дудник держал колосья и был мрачен.
— Улыбнитесь.
— Не могу.
— Почему?
— У меня зуба нет.
Потом снимали «молодёжную бригаду» в полном составе.
Нас построили в две шеренги у комбайна, велели вытереть руки — руки вытирать было не обо что, и все вытерли о штаны, отчего стало хуже, — и Мишка, разумеется, встал в центр, хотя работал в тот день меньше всех.
Фотограф сделал восемь кадров.
Через две недели снимок вышел в районной газете, и под ним стояло: «Молодёжный уборочно-транспортный комплекс „Урожай“. Командир — П. С. Лытков».
Букву поправили от руки на всех экземплярах, которые дошли до села. Поправлял Гена. Лично, чернилами, часа два.
С Тимофеевым мы столкнулись двенадцатого.
Он приехал на ток, увидел на стене весовой мою таблицу с тарами и полчаса выяснял, кто разрешил.
— Кольцова разрешила. Распоряжение за её подписью.
— Кольцова — экономист. Транспорт — это моё.
— Александр Иванович, я не спорю.
— Ты не споришь. — Тимофеев поднял палец. — Ты просто идёшь через голову.
Тут возразить было нечем.
— Значит так. — Он поднял палец. — Любое изменение по вывозке — через меня. Любое. Ты придумал — принёс мне, я решил. Понял?
— Понял.
— Повтори.
Я повторил.
Он уехал, а через день на планёрке в райцентре — мне потом Зина рассказала — Тимофеев доложил, что «в хозяйстве внедрён порядок взвешивания, позволивший сократить простой транспорта».
А ещё через день Аркадий Павлович, стоя на току перед фотографом, сказал:
— Мы у себя эту проблему решили.
Он говорил, не глядя ни на кого конкретно.
Я стоял в пяти метрах и грузил ящик в летучку.
Ну и ладно, подумал я. Пусть решили.
Я в те дни спал по четыре часа и на всё, что не было зерном, смотрел издалека.
А одиннадцатого августа приехал Валерка.
Я в это время лежал под ГАЗ-51 в мастерской, потому что у летучки полетел крестовина карданного вала, и я собирался закончить к восьми и лечь спать.
В половине восьмого в ворота влетел Пашка.
Он влетел так, что я стукнулся головой.
— Приехал! — заорал он на всю мастерскую. — Валерка приехал!
Мастерская остановилась.
Твердохлеб бросил обрезок трубы, который резал. Гнидин слез с комбайна. Мещеряков поднялся с ящика. Дудник, зашедший на пять минут, встал в дверях. Митрич — старик из ремонтников, которого я до этого видел исключительно спящим на солнце, — открыл глаза.
Никто ничего не спросил.
— Телега где? — Твердохлеб уже снимал фартук.
— У кузни.
— Гармонь у меня в шкафу.
— Митрич, ты в этот раз едешь?
— Еду.
Я вылез из-под машины.
— Мужики. Вы куда?
Они обернулись на меня все сразу и с одинаковым лицом.
— Ты не ездил ни разу, — понял Мишка. — Ты ж не ездил ни разу!
— Не ездил.
— О-о.
Мишка подошёл и взял меня за плечо.
— Петь. Бросай всё.
Собирались минут десять.
Собирались основательно.
Твердохлеб сходил домой за гармонью и вернулся не только с гармонью, но и переодетым: он снял рабочее и надел рубашку. Гнидин умылся. Мещеряков зачем-то побрился — на сухую, тут же, у бочки, и порезался.
Митрич надел пиджак.
— Митрич, ты чего?
— А чего.
— Жарко ж.
— Положено.
Семёныч, который всё это время сидел в углу и точил что-то на наждаке, выключил наждак, снял фартук, повесил его на гвоздь и молча пошёл к телеге.
Никто не удивился.
Телегу цепляли к «Беларусю». За руль сел Гнидин. В телегу насыпали свежей соломы — специально, я это отметил, — постелили брезент и сели.
Нас было семеро.
— Поехали.
И мы поехали через всё село, вечером, на тракторной телеге, в разгар уборочной, с гармонью.
По дороге меня ввели в курс дела.
Вводили хором.
— Значит, слушай. Главное — не бить.
— Категорически.
— Мы его ни разу не били. Ни разу!
— Один раз я его толкнул, — признался Твердохлеб.
— Толкнул — это не бил.
— Бутылку отобрать сразу, — наставлял Мещеряков. — Пока он с бутылкой, он не слушает.
— И не спорить с ним. Он спорить любит.
— Он речь скажет. Обязательно.
— Речь надо дослушать, — строго сказал Митрич.
— Зачем?
— Положено. Он готовился.
Твердохлеб растянул гармонь.
Играл он всё так же посредственно и всё так же громко, и бабы из палисадников смотрели нам вслед, и одна крикнула что-то, и Мишка ей ответил, и что он ответил, я не расслышал из-за гармони.
Мы ехали со скоростью двенадцать километров в час.
Я сидел на соломе, свесив ноги с телеги, и хохотал так, что заболел живот.
Зина жила в двухквартирном доме за конторой, в правой половине, и Валерка стоял под её окнами ровно там, где, по всей видимости, стоял всегда.
Он стоял метрах в шести от крыльца, на дорожке.
Мужик лет тридцати пяти, худой, в чистой рубашке — он к этому делу тоже готовился, — с бутылкой в опущенной руке. Пьяный, но не в дым: ровно настолько, чтобы говорить.
Он и говорил.
Он говорил, когда мы подъезжали, и не остановился, когда мы слезли с телеги.
— … и я тебе, между прочим, дом покрасил! В семьдесят седьмом! Ты помнишь, что я тебе дом покрасил⁈ Ты этого не помнишь! Ты вообще ничего не помнишь!
В окне горел свет.
Зина стояла в окне.
Она стояла с папкой в руках — с раскрытой папкой, прижав её к груди, — и лицо у неё было усталое и деловое, лицо человека, у которого горит квартальный отчёт и которому вот этого сейчас вообще не надо.
Она нас увидела и кивнула.
Один раз, коротко.
Митрич кивнул в ответ.
Дальше пошёл ритуал, и я в нём не участвовал, а смотрел.
Первым выступил Твердохлеб. Он подошёл, взял у Валерки бутылку — просто взял из руки, без борьбы, — и отдал Гнидину. Гнидин унёс её в телегу.
Валерка посмотрел на пустую руку.
— Опять?
— Опять, Валера.
— Вы, — сказал Валерка с чувством, — вы
