— это легко и приятно. А тебя ругать неприятно.
Я поставил ящик.
— Я в конце августа уезжаю. И я хочу тебе кое-что сказать, пока не уехала.
— Слушаю.
— Колхоз может дать направление в сельхозинститут. Целевое. Со стажем, со стипендией и с обязательством вернуться. Это делается раз в год, в мае, и в этом году никого не послали, потому что некого. — Она говорила ровно и по делу, как в тот раз в поле. — Я с отцом поговорю. Он даст.
Я вытер руки.
— Зачем вам это?
— Не «вам». — Она поморщилась. — Мне двадцать три года.
— Зачем тебе это?
Рая подумала.
— Мне противно. — Рая смотрела на сушилку. — Я приезжаю сюда два раза в год и каждый раз вижу одно и то же: тут всё держится на трёх-четырёх человеках, которые тянут, а остальные смотрят. И этих троих никто никуда не двигает. Их держат, потому что они удобные.
Тут она была права совершенно.
— Спасибо, — сказал я. — Не поеду.
— Почему?
— Мне двадцать два. Мне пять лет учиться, потом три года молодым специалистом. Через восемь лет мне тридцать, и я главный инженер в чужом хозяйстве. — Я закрыл будку. — А тут за восемь лет всё уже будет.
— Что «всё»?
— Всё.
Рая посмотрела на меня внимательно.
— Ты странно говоришь иногда. Как будто ты уже знаешь.
По дороге от сушилки шла Людка.
Она шла с двумя бидонами — сельпо в уборку возило на ток квас и молоко, — и шла тяжело, перекосившись, и я шагнул было к ней, но она мотнула головой.
— Здрасьте, — бросила она Рае.
— Здравствуйте.
Людка прошла мимо и понесла свои бидоны к столам.
Рая проводила её глазами.
— Тихонова?
— Тихонова.
— Она в райцентре на курсах была. Мне мама говорила. Товароведение.
— Была.
Рая ещё посмотрела ей вслед.
— Хорошая, — сказала она, и это прозвучало без всякой подковырки, и от этого стало только хуже.
Она села в машину и уехала с отцом минут через десять.
А я стоял и думал вот о чём.
В первой жизни я эту девочку помнил всю дорогу — не её саму, а то, как она стояла у клуба, и как на неё смотрели. Я в шестьдесят лет иногда её вспоминал.
И вот только сейчас, глядя, как Людка тащит два бидона через весь ток, я понял, что мне тогда была нужна не Рая.
Мне нужно было быть человеком, к которому приезжает дочь председателя.
Ночь на восемнадцатое была последняя сухая.
Это стало понятно к вечеру: муть поднялась и стала плотной, ветер зашёл с юго-запада, и духота встала такая, что рубаха не сохла.
Лапин вышел на ток и сказал одно слово:
— Всё берём.
Работали все.
Молотили одиннадцать комбайнов, возили девятнадцать машин, на току работала вторая смена, и с фермы пригнали баб на лопаты, потому что зерновой ворох на площадке рос быстрее, чем его успевали пропускать через очистку. Их пригнали с фермы после вечерней дойки — человек пятнадцать, с лопатами, — потому что ворох на площадке рос быстрее, чем очистка успевала его пропускать, и, если его не перелопачивать, он в две ночи загорается изнутри.
Мать была среди них.
Я её увидел около одиннадцати: она стояла в свете прожектора, в платке, надвинутом на брови, и кидала зерно от края к транспортёру, и кидала ровно и не быстро, как кидают те, кто собирается делать это ещё четыре часа.
— Мам.
— А. — Она разогнулась. — Ты чего тут?
— Ремень везу.
— Ну вези.
Она вытерла лоб рукавом.
— Тихонова ко мне вечером приходила.
— Зачем?
— Чугунок просила.
Она это произнесла ровно тем же голосом, каким сказала бы про погоду, и тут же взялась за лопату.
— Ну и?
— Что «ну и». Дала.
Больше она в тот вечер не сказала ничего.
Я в ту ночь ремонтировал в четырёх местах.
К одиннадцати меня накрыло так, что я стал засыпать стоя. Не уставать — засыпать: стоишь с ключом, и вдруг проваливаешься на секунду, и просыпаешься от того, что ключ падает.
Пашку я в двенадцать отправил спать в кабину и дальше ездил сам.
А в первом часу на дальнем поле, у Дудника, я увидел свет фонаря, идущий с дороги.
Она шла пешком.
Она прошла от села четыре километра в темноте, с корзиной и с фонарём «жучок», который надо всё время жать рукой, и от этого свет у неё то вспыхивал, то садился.
— Ты сдурела?
— Здрасьте.
— Люд, четыре километра!
— Три с половиной. — Она поставила корзину. — Я по дороге шла, там же ровно.
— Одна! Ночью!
— Ну а кто меня тут съест? — Людка искренне удивилась. — Тут же все свои.
Я стоял и не знал, ругаться или что.
В корзине была картошка в чугунке, ещё тёплая, обёрнутая в фуфайку, огурцы, хлеб, кусок сала, десяток яиц и трёхлитровая банка молока.
— Это на бригаду?
— Это тебе.
— Люд, тут на семерых.
— Ну и на семерых, — согласилась она. — Ты ж не один тут.
Мы отнесли корзину к комбайнам.
Дудник, увидев чугунок, снял кепку — не в шутку, а как-то серьёзно, — и сказал, что теперь понимает, почему Лыткин весь сев ходил довольный.
Ели прямо на стерне, у колеса.
Потом мужики полезли обратно в кабины, потому что ночь была последняя и все это понимали, и через двадцать минут в поле опять стояли светящиеся башни пыли, а мы с Людкой остались у летучки.
Я расстелил телогрейку с наветренной стороны, за колесом, где не так сыпало.
Ночь была тёплая — настоящая августовская, когда воздух весь день копил жару и теперь отдаёт её вверх.
Мы легли на телогрейку и стали смотреть в небо.
Небо на востоке было чистое.
В августе на востоке над горизонтом стоит такая россыпь, какой в другое время не бывает, и Млечный Путь идёт через всё небо не полосой, а именно рекой — с берегами, с рукавами и с тёмными провалами внутри.
— Ой, — сказала Людка.
— Что?
— Упала.
— Загадывай.
— Уже.
— Что загадала?
— Не скажу.
От неё пахло дорогой, чуть-чуть — теми духами, — и хлебом из корзины.
