От меня пахло соляркой, потом и пылью, и я об этом сказал, и она сказала «а мне нравится», и я не поверил, и она поклялась.
— Правда нравится. — Она приподнялась на локте. — Я в райцентре один раз в автобусе ехала, и там мужик сидел, и от него так же пахло. И я, дура, чуть не расплакалась.
Она это сказала и замолчала, застигнутая сама собой.
Я повернулся на бок и стал на неё смотреть.
Ей было двадцать лет. Она лежала на телогрейке посреди сжатого поля, в трёх с половиной километрах от дома, и над ней стояло полнеба звёзд, и она сама по себе была событием такого масштаба, что я не находил ни одной подходящей мысли.
Мне шестьдесят восемь. Я умер. Меня похоронили в две тысячи двадцать восьмом.
А потом она сказала «ты чего лыбишься», и я перестал думать вообще.
Первый поцелуй у нас получился неудачный, потому что она приподнялась одновременно со мной и мы стукнулись, и она засмеялась и не могла остановиться, и я лежал и ждал, пока она отсмеётся, и она отсмеивалась минуты полторы.
Второй вышел лучше.
Где-то за спиной ровно гудели комбайны. Мимо, метрах в сорока, прошла машина — свет фар мазнул поверху и ушёл, — и мы оба замерли, и потом Людка прошептала мне в ухо, что если нас тут кто-нибудь найдёт, она сразу умрёт, и умрёт молча.
Найти нас никто не мог.
За колесом летучки, между стерни и телогрейки, было темно, тепло и пахло полынью — она росла тут по краю, вдоль дороги, и мы её примяли, и теперь она пахла на всё поле.
— Петь.
— М.
— Погоди. Пуговица.
— Где?
— Да вот же.
Дальше был смех, потом не было смеха, и рубашка моя куда-то делась, а потом делось и всё остальное, и я на минуту вспомнил про свою телогрейку, что она грязная, — и тут же забыл.
Небо над нами стояло целиком.
Проснулся я оттого, что стало холодно.
Перед рассветом в августе холодает резко, и мы лежали, накрывшись моей курткой и её платком, и вдвоём под этим было тесно и всё равно холодно.
Небо посерело.
Комбайны в поле стояли — молотить в росу нельзя, и последние заглушили часа в три.
Людка спала, уткнувшись мне в плечо, и во сне у неё было совершенно детское лицо, и я лежал, глядел на светлеющее небо и старался не шевелиться.
Потом на востоке проступила полоса.
А на западе, во всю ширину, стояла стена.
Она стояла низко и ровно, тёмно-сизая, с рваным передним краем, и шла на нас медленно и без всякой спешки, как идёт то, чему торопиться некуда.
— Люд. Вставай.
Дождь пришёл в девять сорок утра восемнадцатого августа.
Он начался сразу и всерьёз, без раскачки: сначала крупные редкие капли по пыли, а через три минуты стена.
К этому часу мы успели.
Из четырёхсот гектаров валков подняли триста шестьдесят два. Сорок осталось на дальнем клину, потому что туда не успели перебросить комбайны, и эти сорок гектаров потом три недели гнили под дождём, и что с них взяли осенью — лучше не вспоминать.
Но триста шестьдесят два были в бункерах, в кузовах и на току.
Мужики стояли под навесом весовой, курили и смотрели, как льёт.
— Ну вот, — сказал Дудник.
Никто ему не ответил, потому что все и так знали.
Мишка вдруг заорал и выскочил под дождь, и стал там прыгать и махать руками, и через полминуты под дождём стояло человек восемь, включая Прохорова, которому было пятьдесят два года.
Я под дождь не пошёл.
Я стоял под навесом с Пашкой, и Пашка на меня посмотрел вопросительно, и я мотнул головой: иди.
Он пошёл.
Лапин приехал часа через полтора, мокрый насквозь, и мы с ним сидели в весовой и считали.
— Триста шестьдесят два.
— Триста шестьдесят два, — повторил Лапин.
— Сорок на дальнем клину.
— Сорок. — Он снял очки и стал вытирать их о подкладку пиджака, которая тоже была мокрая. — Знаешь, сколько мы в семьдесят восьмом потеряли?
— Не знаю.
— Тысячу сто.
Он надел очки.
— Так что сорок — это ничего. Сорок — это ерунда.
Он посидел, глядя в окно, и повторил, что сорок — это ерунда.
Дождь шёл восемь дней.
Поля стояли. Комбайны загнали под навесы и в мастерскую, ток работал круглосуточно, потому что зерно приняли влажным и его надо было сушить, иначе оно грелось в буртах.
Мужики скучали страшно.
Скука в уборку — вещь опасная: люди месяц жили на пределе, а тут вдруг делать нечего, и на третий день это начинает кончаться понятно чем.
Я эти восемь дней потратил на то, чтобы к ним никто не успел прийти с бутылкой.
Разобрали и перебрали всё, до чего не доходили руки с весны. Гуров отковал полный комплект пальцев на все жатки — впервые за четыре года не покупных. Сомов открыл кладовку и выдал остатки, не торгуясь, чем изумил всех, включая себя.
Тимофеев в эти дни требовал сводку дважды в сутки.
Сводка была одна и та же: осадки, работ нет. Он всё равно требовал.
А у меня внутри сидело нехорошее.
Я всё лето ждал, что беда придёт с дождём, и дождь пришёл, и мы его почти обыграли, и по всему выходило, что теперь отпустит. А не отпускало. То, что я помнил про то лето, было хуже восьми дней дождя. И оно ещё не случилось.
Людка уехала обратно двадцать шестого, доучиваться и сдавать экзамены.
Провожал я её опять на площадке у конторы, опять в шесть утра, и в этот раз тётя Нюра со мной поздоровалась первая.
— Ну.
— Ну.
— Я в сентябре совсем приеду.
— Знаю.
— Ты дождёшься?
— Я тебе в мае ответил.
— Ты в мае наговорил ерунды. Я тебя сейчас спрашиваю.
Автобус уже гудел.
— Дождусь.
Она кивнула, коротко, один раз — она всегда так кивала, — и полезла в автобус.
Дождь к тому времени шёл седьмой день.
Глава 19
Двадцать шестого августа перестало.
Не сразу — сначала дождь стал реже, потом сделался морось, потом к обеду в тучах пробило дыру, и к вечеру над селом стояло чистое небо и такой закат, что бабы выходили на крыльцо смотреть.
Двадцать седьмого
