как большая мастерская.
Машины подходят по свету. Комбайнёр мигает фарами, шофёр видит, подъезжает боком, комбайн на ходу выкидывает шнек, и зерно идёт в кузов струёй — жёлтой в свете фар, с пылью и половой.
Всё это делается на ходу, не останавливаясь. Останавливаться некогда.
Я в ту ночь мотался на летучке по всем полям сразу.
За смену — четыре ремня, две цепи, один подборщик, у Мещерякова сгорел подшипник битера, у Дудника оборвало полотно наклонной камеры, и вот с полотном мы провозились до половины второго, потому что менять его в поле, в темноте, при свете переноски от аккумулятора — работа для святых.
Пашка держал переноску два часа и ни разу не сел.
А Мишку в ту же ночь нашли спящим.
Нашли не сразу: комбайн его стоял посреди загонки с работающей молотилкой, фары горели, а сам он сидел в кабине, откинувшись, с открытым ртом. Молотилка вхолостую гудела, наверное, минут двадцать.
Гнидин подошёл и постучал ему по стеклу.
Мишка открыл глаза мгновенно.
— Я не спал.
— Ты спал.
— Я подшипник слушал.
— Какой подшипник?
— Верхнего вала. — Мишка выпрямился и стал очень деловым. — Он у меня подвывает. Я вот сижу и слушаю.
— С открытым ртом?
— Так лучше слышно.
Он потом эту версию держал до конца уборки и ни разу с неё не сошёл.
Когда закончили, Дудник вылез из кабины, посмотрел на нас и полез в свою сумку.
— Мужики. Вот.
В сумке была бутылка молока и полбуханки.
Мы это съели втроём, стоя, у гусеницы комбайна, в полвторого ночи, и я не помню, чтобы когда-нибудь ел вкуснее.
В мастерскую я заехал в третьем часу — за пальцами для жатки.
В кузне горел свет.
Степан стоял у наковальни и наплавлял пальцы: сорок штук, разложенные рядами на листе железа, из них восемнадцать готовых. Работал он в очках сварщика, поднятых на лоб, и от горна шло красное.
— Егорыч, ты чего не спишь?
— А кто их делать будет.
— Утром бы.
— Утром они тебе нужны будут. А не утром.
Я взял восемнадцать штук.
— Тридцать один день, — проговорил он мне в спину.
Я обернулся.
— Что?
— Ничего. — Он опустил очки. — Так.
Я вышел, сел в машину и минуты две сидел, прежде чем завести.
Шестнадцатого утром я вернулся домой в пять, чтобы поспать три часа.
Мать сидела на крыльце.
Она сидела на крыльце в пять утра, чего не делала никогда, и когда я подошёл, посмотрела на меня непонятным взглядом.
— Ты чего не спишь?
— Тихонова приехала.
Я стоял и соображал секунды три.
— Как приехала?
— На автобусе. Вчера вечером.
— Так у неё курсы.
— Так у неё практика. — Мать встала и отряхнула подол. — Клавдия ей выбила. Практика в своём сельпо, на две недели, а потом обратно на экзамены.
Я стоял.
— Иди спи. — Мать взялась за ведро. — Она никуда не денется до вечера.
Я проспал не три часа, а полтора, потому что в семь за мной приехал Пашка.
День шестнадцатого был длинный, серый и очень нервный, потому что муть с запада к обеду поднялась выше и стала похожа на что-то определённое.
К Людке я попал только в восьмом часу вечера, и попал в сельпо, за десять минут до закрытия, потому что больше было некогда.
Она стояла за прилавком.
За прилавком, в синем халате поверх платья, с волосами, убранными не так, как раньше, — раньше она носила косу, а теперь было заколото сзади, — и она отпускала какой-то бабе крупу и меня не видела.
Я встал в очередь.
Очередь была два человека.
Когда подошла моя, она подняла голову и открыла рот.
— Килограмм гречки, — сказал я.
— Гречки нет, — на автомате ответила Людка и тут же залилась краской от шеи до лба.
Баба сзади хмыкнула.
Мы вышли вместе через десять минут, когда она закрыла, и пошли вниз по улице к речке, и первые метров двести не разговаривали вообще.
Она изменилась.
Ненамного, но изменилась: три месяца в райцентре что-то с человеком делают. Держалась она прямее. Говорила чуть иначе — не по-городскому, а как-то отчётливее, будто привыкла, что её слушают незнакомые.
И от неё пахло другими духами.
— Ну? — сказала она наконец.
— Что «ну»?
— Ты письмо получил?
— Получил.
— И?
— И ответил.
— Ты ответил в июле! — Людка остановилась. — Один раз! В июле!
— У меня уборка.
— У всех уборка!
Она сказала это громко, и мы оба на секунду замолчали, и потом она фыркнула и пошла дальше.
— Дурак ты, Лыткин.
— Дурак.
— Я твоё письмо девчонкам читала.
— Зачем?
— Затем, что они не верили, что ты есть.
Я засмеялся.
Мы дошли до моста и постояли на нём, глядя в воду, и было тепло, и от воды тянуло холодком, и где-то за селом ровно и низко гудело поле.
— Слышишь? — спросил я.
— Слышу. Это что?
— Это комбайны.
Она послушала.
— Их сколько?
— Одиннадцать.
— Ой.
Она стояла и слушала, а я стоял и смотрел на неё, и в какой-то момент поймал себя на том, что мычу под нос какую-то мелодию.
— Это что?
— Не знаю. Привязалось.
Я и правда не знал.
Точнее, знал — но это была песня, которую напишут лет через десять, и объяснять тут было нечего, поэтому я замолчал и больше не мычал.
Рая появилась на току семнадцатого, в середине дня.
Приехала она с отцом — председательский УАЗ встал у весовой, Аркадий Павлович пошёл к сушилке, а она осталась.
Я в это время перекидывал ящик с ремнями из летучки на землю и был по локоть в мазуте, в пыли и в полове, которая на потном теле держится как приклеенная.
— Здравствуй, Лыткин.
— Здравствуйте.
Она была в брюках, но не в белых, а в обыкновенных, и в кедах, и это её как-то очень красило.
— Ты знаешь, что я про тебя дома слышу каждый день?
— Догадываюсь.
— Не догадываешься. — Рая прислонилась к крылу. — Папа тебя ругает.
— За что?
— За то, что ты всё время прав. — Она смотрела, как я работаю. — Ругать человека за то, что он неправ,
