километров по грязи, тягачом, полночи.
А потом обратно.
С учётом всего — трое суток. При хорошем раскладе — двое.
Двое суток стоял бы лучший комбайн хозяйства, а по прогнозу на первое сентября опять обещали осадки.
Я стоял и считал, а Дудник сидел на стерне.
— Коль. Иди спать.
— Куда спать?
— В кабину. Ты завтра нужен трезвый и с головой.
— Я и так трезвый.
— Ты на ногах не стоишь.
Он ушёл.
А я пошёл к летучке и разбудил Пашку.
— Заводи. В село.
В мастерскую я приехал в двенадцатом часу ночи.
В кузне горел свет.
Гуров стоял у наковальни в фартуке и правил лемех — не для дела, а потому что руки не могли не работать, и я это понял по тому, как он его правил: медленно и с удовольствием.
— Егорыч.
Он обернулся.
— У Дудника барабан.
— Что барабан?
— Подшипник разбило. Вал бьёт три миллиметра.
Гуров положил молоток.
— Вал куда бьёт?
— Не смотрел ещё. По ощущению — с левого конца.
— Тогда шейка. — Он снял фартук и повесил. — Тогда там шейку разбило и, может, вал повело. Вынимать надо.
— Двое суток.
— Полторы, — сказал Гуров.
К часу ночи в мастерской было пять человек.
Я никого не поднимал специально. Я поднял Мишку, потому что без Мишки таскать барабан нечем, и послал Пашку за Семёнычем, потому что балансировать барабан в хозяйстве умел ровно один человек.
Остальные пришли сами.
Витька приехал на «Яве» в половине первого — узнал у кого-то на току и приехал. Мещеряков пришёл пешком, в фуфайке поверх майки, и на вопрос «ты чего» пожал плечами.
Сомов открыл кладовку в час десять, в трусах и в сапогах, и стоял над стеллажами с фонарём.
— Двести пять. Две штуки.
— Нет двести пятых.
— Фомич.
— Петя, нет. — Сомов светил фонарём по коробкам. — Я тебе всё в дождь отдал. У меня двести третьи есть, двести седьмые есть. Двести пятых нет.
Я посмотрел на Витьку.
Витька уже стоял в дверях.
— Куда ехать?
— В Сосновку. У них в мастерской должны быть, они в июле «Нивы» перебирали.
— Ночью не дадут.
— Дадут. — Я снял с полки ремень вариаторный, в промасленной бумаге, последний из четырёх. — Отдашь вот это. И скажешь, что Лыткин осенью вернёт двумя.
Витька взял ремень.
— А если не дадут?
— Тогда в райцентр, к утру откроется склад.
Он ушёл.
Через полминуты «Ява» протрещала мимо ворот и стала уходить в сторону моста, и звук её держался долго.
Сомов посмотрел ей вслед.
— Совести у тебя нет, — сказал он с удовольствием.
За «Кировцем» я поехал к Лобанову в два часа ночи.
Стучал долго. Он вышел в майке и в кальсонах, заспанный, с волосами дыбом, и стоял в дверях, моргая на фонарь.
Я приготовился к чему угодно.
— Иван Степанович. У Дудника барабан. Нужен «Кировец», тянуть в мастерскую.
Лобанов почесал грудь.
— Людей тебе хватает?
Я не сразу нашёлся.
— Хватает.
— Ну бери.
Он ушёл в дом и через десять минут вышел одетый.
Он приехал вместе с нами, сел в мастерской на ящик у стены и просидел там до пяти утра.
Он не вмешивался. Он ни разу ничего не сказал, ни одного распоряжения не отдал, ни к кому не подошёл. Он просто сидел и смотрел, как работают, а в пятом часу встал, вышел и уехал на своём мотоцикле.
Зачем он приезжал, я не понял ни тогда, ни после.
Комбайн притащили в мастерскую к трём.
Снимать барабан начали в четверть четвёртого.
Сначала сняли жатку и наклонную камеру — иначе не подойти. Потом боковую панель молотилки. Потом шкив с левого конца вала: он сидел на шпонке и на конусе, и снимался съёмником, и снимался тяжело, и я вспомнил Тимофеева и залил в стык керосин, и подтягивал винт на четверть оборота, простукивая через медяшку, и шкив сошёл через двадцать минут.
Потом крышки подшипниковых узлов.
Левый подшипник вынулся кусками.
Сепаратор был разорван, четыре шарика выкатились, обойма провернулась в корпусе и разбила посадочное место.
— Ну вот, — сказал Мещеряков.
Барабан вынимали вшестером.
Двести тридцать килограммов на весу, через окно шириной чуть больше самого барабана, в три часа ночи. Мишка стоял снизу и принимал, и в какой-то момент у него подломилась нога, и барабан пошёл вниз, и Гуров придержал его одной рукой за бич.
Одной рукой.
Он потом эту руку весь день не разгибал до конца, но придержал.
Барабан положили на два козла.
Пашка притащил индикатор — не знаю, где он его взял, у нас индикатора в мастерской не было года три, — и мы поставили вал на призмы и прокрутили.
Биение на левой шейке: полтора миллиметра.
Биение в середине: сорок соток.
— Повело.
Дальше было то, о чём я думаю до сих пор.
Гуров правил вал горячим.
Он грел шейку в горне — не весь вал, а участок, точечно, до тёмно-вишнёвого, — потом клал на призмы и давил через прокладку винтовым прессом, и после каждого нажатия Пашка ставил индикатор и говорил цифру, а Гуров слушал цифру и грел снова.
Он делал это два с половиной часа.
К шести утра биение в середине было четыре сотки.
Потом он наплавил посадочную шейку.
Наплавлял электродом, кругами, слоями, поворачивая вал, и это была работа, за которую в нормальном хозяйстве берётся токарь с разрядом, а у нас взялся кузнец с трясущимися по утрам руками, у которого к шести часам руки не тряслись.
В пятом часу утра в мастерскую пришли бабы.
Пришли три: Кузнецова, Сорокина и моя мать, — с чугунком, с бидоном и с закутанной в полотенце буханкой. Мастерская горела огнями всю ночь, а село у нас такое, что этого достаточно.
Они поставили всё на верстак, посмотрели на разобранный комбайн и на восьмерых мужиков.
— Ешьте, — сказала Кузнецова.
Мать ничего не сказала.
Она обошла мастерскую, нашла Пашку, который в этот момент держал индикатор, и молча сунула ему кусок хлеба с салом прямо в свободную руку.
Пашка съел его, не отрывая глаз от стрелки.
Бабы постояли пять минут и ушли, и Сорокина по дороге к воротам сказала, что в семьдесят первом было хуже, а Кузнецова возразила, и до самого забора они спорили про семьдесят
