в половине десятого, на своём УАЗе, — специально приехал, — и вышел, и все встали, и он замахал руками, чтоб садились.
Речь у него была хорошая.
Он говорил минут семь, без бумажки, и говорил правильные вещи: что урожайность шестнадцать центнеров, что план по сдаче перекрыт на девятьсот тонн, что по району мы вторые, а по-честному первые, потому что земля у Новосёлова лучше.
Он поимённо назвал одиннадцать человек.
Меня он назвал шестым, и назвал хорошо, и мужики застучали кружками.
А потом он сказал:
— И вот что, товарищи. Работали вы так, как в этом хозяйстве давно не работали. Правление это видит. Правление в ближайшее время рассмотрит вопрос о премировании по итогам года.
Хлопали ему сильно и долго.
Я хлопал вместе со всеми и в этот момент поймал себя на том, что слушаю не то, что он сказал, а то, как он это сказал.
«Рассмотрит вопрос».
Я эту формулу знал. Я сам ею пользовался лет двадцать, и пользовался именно тогда, когда платить было нечем или не хотелось, и от неё была та особенная польза, что вроде бы всё обещано, а вроде бы и ничего.
Тут я, наверное, впервые за вечер посмотрел на людей за столами.
За столами сидело человек сто, и они хлопали, и лица у них были такие, будто им уже заплатили.
Про премию за столами считали весь вечер.
Считали негромко, но считали все.
— В семьдесят восьмом давали по сто двадцать.
— В семьдесят восьмом и урожай был другой.
— А в семьдесят третьем моему бате триста дали. Триста, при зарплате сто сорок!
— Так то в семьдесят третьем.
Мишка объявил, что меньше тысячи не возьмёт, и на него замахали.
Я в уме прикинул своё.
Фонд материального поощрения в прошлом году был восемнадцать тысяч на всё хозяйство при реализации на четыреста двенадцать. В этом реализация будет тысяч на шестьсот, а то и больше — только на сверхплановой сдаче девятьсот тонн, а сверхплановое идёт по повышенной цене.
Значит, фонд должен быть не восемнадцать, а тысяч двадцать пять — тридцать.
Механизаторов, шоферов и комбайнёров, работавших на уборке, — человек сорок пять. Плюс ток, плюс мастерская.
По-хорошему передовику выходило рублей триста — триста пятьдесят. При моей зарплате в двести десять это было почти две месячные.
Я прикинул это и убрал в голову.
Убрал и, надо сказать, обрадовался, потому что триста пятьдесят рублей — это были очень хорошие деньги, и я уже знал, куда их дену.
Аркадий Павлович уехал через двадцать минут.
Он не остался — сел в машину и уехал, и это было нормально, председатели на гулянках не сидят.
Зина ушла ещё раньше.
Она вообще пробыла недолго: пришла в восемь, села с краю, у баб, выпила полстакана вина и в четверть десятого поднялась.
Я её перехватил у ворот.
— Зинаида Петровна.
— Да?
— Вы что-то рано.
— У меня отчёт.
— В субботу?
— В субботу. — Зина застёгивала кофту. — Я в понедельник еду с Аркадием Павловичем в район.
— Зачем?
Она застегнула последнюю пуговицу.
— Отчёт везём.
— Хороший отчёт-то?
Зина подняла голову и посмотрела на меня — коротко, снизу вверх, — и вот в этом взгляде было что-то, чего я в тот вечер не разобрал.
— Красивый, — сказала она и ушла.
Тимофеева развезло к одиннадцати.
Он к этому часу расстегнул рубашку до середины, снял пиджак, повесил его на спинку и был в том состоянии, когда человека тянет говорить главное.
Он сел рядом со мной, отодвинув Мишку.
— Лыткин.
— Александр Иванович.
— Я тебя не люблю, — сообщил Тимофеев.
— Знаю.
— Не знаешь. — Он помотал головой. — Ты думаешь, я тебя за карьеру. За то, что ты через голову. Не за это.
Он налил себе, промахнулся мимо стакана и долил.
— Мне сегодня Аркадий сказал… — Он поискал слово. — Он мне сказал: наконец-то, говорит, взялся за ум.
Тимофеев посмотрел в стакан.
— Мне пятьдесят один год.
Я молчал.
— Я в шестьдесят восьмом приехал. С завода. У меня допуск был… — Он махнул рукой. — Неважно.
— Александр Иванович.
— Ты через десять лет будешь на моём месте. И будешь думать, что я всегда такой был. Что я вот такой родился, с брюхом и со сводкой.
Он выпил.
— А я не такой был.
Потом он посидел молча минуты три, встал, взял пиджак и пошёл домой, довольно ровно.
Пиджак он надевал уже на ходу и попал в рукав со второго раза.
Гуляли до двух.
Твердохлеб играл, пока не отнялись пальцы. Плясали на утоптанном пятачке у ворот, и плясали хорошо, потому что в селе плясать умеют все. Мишка спел — у него, оказывается, был голос, и никто в мастерской за десять лет об этом не знал, и он спел «Виновата ли я», и полстола ему подтянуло.
Мещеряков в час ночи заплакал и сказал, что ему шестьдесят один и что он больше такой уборки не увидит.
Его увели.
Семёныч ушёл в двенадцать, ни с кем не попрощавшись.
Я досидел до конца и помогал убирать столы, и ушёл домой в третьем часу, и шёл через всё село, и было тепло, и в двух дворах ещё пели.
Мать не спала.
Она сидела на кухне при керосинке, хотя я просил её так не делать.
— Гуляли?
— Гуляли.
— Ну и хорошо. — Она подвинула мне чугунок. — Ешь.
— Мам, я на гулянке был.
— Там не еда, там закуска.
Я сел и стал есть.
— Тебя на доску повесили.
— Повесили.
— Загорулькину мать вчера водили смотреть.
— Знаю. Я видел.
Мать помолчала.
— Отца твоего в шестьдесят девятом вешали, — проговорила она. — И в семьдесят первом.
— И что?
— Ничего. — Она поправила фитиль. — Висел.
Она встала и понесла чугунок обратно к печке.
— Ты премию-то получишь?
— Обещали.
— Кто обещал?
— Председатель.
Мать поставила чугунок и постояла ко мне спиной.
— Ну-ну, — сказала она.
В понедельник тринадцатого сентября Аркадий Павлович уехал в район.
Уехал с утра, на своём УАЗе, и с ним поехали главный бухгалтер и Зина, и главбух нёс к машине две папки, перевязанные тесёмками.
Я в это время как раз вёз Кочергину его каретку и остановился у конторы, потому
