посмотрели на него.
— Гурову пятнадцать. — Твердохлеб ткнул в бумагу пальцем. — Он с июля у горна. Он в ночь на тридцатое вал правил три часа.
— Он с июля, — отозвался кто-то сзади. — Неполный период.
— Чего?
— Неполный период работы. Так считается.
Твердохлеб постоял, повернулся и ушёл.
Мишку я встретил в дверях. Он шёл к щиту быстро, почти бегом, и лицо у него было ещё то, вчерашнее.
Я его не остановил.
Он прочитал, отошёл, прочитал ещё раз и вышел на крыльцо, и я вышел за ним.
Он сел на ступеньку.
— Двадцать восемь, — проговорил Мишка.
— Двадцать восемь.
— Я думал, тыща.
— Я знаю.
Он посидел, потом достал папиросы, потом убрал их обратно, потому что руки не слушались.
— Петь. Я ж не выпил в получку.
Он это сказал совершенно не к месту, ни с того ни с сего, и я не сразу понял, о чём он.
А потом понял.
В кузню я зашёл в тот же день, ближе к вечеру.
Гуров работал.
Он тянул полосу на скобы, размеренно и без спешки, и по нему нельзя было понять ровным счётом ничего.
Я постоял у двери.
— Егорыч.
— Заходи, не стой.
Я зашёл и сел на чурбак.
Он доделал скобу, бросил её в ящик и взялся за следующую полосу.
— Пятнадцать, — сказал я.
— Пятнадцать.
— Егорыч, это…
— Ты своё сколько получил?
— Шестьдесят два.
Гуров сунул полосу в горн.
— Ну вот, — проговорил он.
Он качнул мех три раза, вынул, положил на наковальню и стал бить, и говорил в промежутках между ударами, коротко.
— Я не из-за денег вышел. — Удар. — Ты мне тогда что сказал? Пьёшь — не работаешь. — Удар. — Про деньги ты со мной не разговаривал.
— Разговаривал. Не платят — Пашка не ест.
— Он ест.
Гуров перевернул заготовку.
— Он ест, Петя. У него ботинки новые. — Удар. — Пятнадцать рублей — это ничего. Я четыре года ничего не приносил.
Он доделал скобу.
Потом выпрямился и в первый раз за разговор посмотрел на меня.
— Ты Пашке не говори, сколько мне дали, — сказал он.
— Он и так узнает. Там на стенке висит.
— Он в контору не ходит.
Гуров вытер руки.
— Ты понял? Не говори.
Я не сказал.
Пашка прочитал ведомость через два дня, потому что в контору его послала мать Мишки за какой-то справкой, и он там постоял у щита. Мне об этом никто не докладывал. Я это понял по тому, как он в четверг разговаривал с отцом — слишком ровно.
За горн он в тот день качал так, что Гуров велел ему уйти домой.
За объяснением я пошёл к Зине.
Она сидела у себя, одна, и когда я вошёл, подняла голову и посмотрела на меня без всякого выражения.
— Зинаида Петровна.
— Я знаю, зачем вы.
— Тогда объясните.
— Не буду.
Я стоял.
— Как не будете?
— Так. — Зина сложила руки на столе. — Лыткин, я не могу с вами это обсуждать. Ни с вами, ни с кем.
— Почему?
— Потому что не могу.
Она смотрела мне в лицо и не отводила глаз, и в этом было хуже всего: она не пряталась.
— Я ведомость не составляла. Больше я вам ничего не скажу.
— Зинаида Петровна…
— Идите, Пётр Сергеевич.
Она первый раз назвала меня по имени-отчеству не в шутку, и я вышел.
Уже в дверях я обернулся.
Она сидела прямо, положив руки на стол, и не работала. Просто сидела.
А объяснил мне всё Кузьмин.
Объяснил доброжелательно и подробно, потому что я к нему пришёл сам, и потому что человек он был, как я уже говорил, честный в своём жанре.
Я его перехватил на нефтебазе, у ёмкостей.
— Аркадий Фомич.
— О. — Он обрадовался. — Здорово. Ты чего такой смурной?
— Ведомость видел.
— А. — Кузьмин покивал. — Ну да. Ну да.
Он вытер руки ветошью и сел на бетонное кольцо.
— Садись. Спрашивай.
— Вы двести получили.
— Двести.
— А Дудник восемьдесят пять.
— Восемьдесят пять, — согласился Кузьмин.
— Вы мне объясните, как так.
И он объяснил.
Объяснял он минут пятнадцать, спокойно, без единой попытки оправдаться, и я слушал и понимал, что он говорит правду.
Фонд материального поощрения образуется не от выручки. Он образуется от прибыли, а прибыль считается после того, как из выручки вычтут себестоимость, отчисления и погашение.
Погашение — вот главное слово.
В семьдесят девятом хозяйство взяло технику в кредит: четыре комбайна и два «Кировца». Ссуда рассрочена на десять лет, и в хороший год район забирает по ней больше, чем в плохой, потому что в плохой платить нечем и отсрочивают, а в хороший — грех не взять.
Год был хороший.
Из сверхплановой сдачи — девятисот тонн по повышенной цене — до хозяйства не дошло почти ничего. Это ушло в погашение, и ушло законно, и подписал это правление, и Зина в том числе.
— Дальше.
Дальше было вот что.
Из того, что осталось, часть фонда положено направлять на культурно-бытовые нужды: клуб, детский сад, помощь ветеранам. Это тоже закон, и это тоже правильно, и на бумаге это выглядит прекрасно.
А остаток делится по положению о премировании, утверждённому правлением в семьдесят шестом году.
— А в положении, — Кузьмин поднял палец, — премия считается процентом от должностного оклада.
Вот тут я сел рядом с ним.
— Процентом от оклада.
— Ну да. Сорок процентов, если по итогам. Всем одинаково — сорок.
У Тимофеева оклад двести двадцать. Сорок процентов — восемьдесят восемь, плюс за категорию, плюс за стаж, плюс районный.
У Дудника нет оклада. У Дудника сдельщина.
— И как ему считают?
— По среднему за период. — Кузьмин пожал плечами. — А средний у него за год, с зимой вместе. А зимой он что делает? Зимой он в мастерской, на повремёнке, сто двадцать.
Я сидел на бетонном кольце и смотрел в землю.
— То есть чем больше человек работал летом, тем меньше ему считается.
— Не меньше. — Кузьмин поправил кепку. — Не меньше, а не больше. Он летом заработал сдельно, ему за это уже заплатили. А премия — она
