от оклада.
— Аркадий Фомич.
— А?
— Это же безобразие.
— Это положение, — сказал Кузьмин. — Ты, Петя, думаешь, кто-то украл. Никто не украл. Всё до копейки по закону.
Он встал и отряхнул штаны.
— В том-то и беда, — добавил он, — что по закону.
Тимофеев в те дни в мастерскую не заходил.
Он не заходил ровно неделю — при том, что до этого приезжал через день и требовал графики, — а когда наконец приехал, то говорил только с Сомовым и в цех не пошёл.
Я его перехватил во дворе, у машины.
— Александр Иванович.
Он открывал дверцу.
— Что.
— Ничего. Здравствуйте.
Он посмотрел на меня.
Он посмотрел на меня секунды две и отвёл глаза, и вот этих двух секунд мне хватило, чтобы больше ни о чём не спрашивать.
— Здравствуй, — сказал Тимофеев и сел в машину.
К вечеру село гудело.
Гудело по кухням, по курилкам, у магазина, на скотном дворе. Гудело так, как гудит только то, чего много и что никуда не идёт.
Я в тот вечер обошёл, наверное, дворов шесть — не специально, а само вышло, — и везде было одно и то же.
У Твердохлеба говорили, что надо писать в район.
У Гнидина говорили, что писать бесполезно, потому что район и забрал.
У Мещерякова сидели четверо и говорили, что надо идти к председателю. Потом выяснилось, что идти надо не сейчас, а после праздников. Потом — что идти надо не всем, а кому-то одному. Потом стали думать, кому.
Думали минут двадцать и не придумали.
Семёныч сидел у Мещерякова с краю, у печки, и всё это время молчал.
Когда стали думать про ходока, он поднялся, надел фуфайку и вышел, ни с кем не попрощавшись.
Дверь закрылась.
— Обиделся? — спросил кто-то.
— Не, — Мещеряков покачал головой. — Он в семьдесят четвёртом уже ходил.
— Куда ходил?
— В район. Писал.
За столом стало тихо.
— И чего?
— А ничего. — Мещеряков потянулся за хлебом. — Ты у него сам спроси.
Спрашивать никто не пошёл.
— Так а ты чего молчишь? — спросил меня Гнидин.
— Я не молчу.
— Ну а чего?
Я и правда не знал, чего.
Я сидел за чужим столом, слушал этот разговор и понимал, что слышал его раньше.
Не такой же. Именно этот.
Я вдруг вспомнил — не событие вспомнил, а ощущение, — как в какой-то из тех осеней у нас в селе точно так же сидели по кухням, говорили те же слова в том же порядке, назначали ходока и не назначили, и всё сошло на нет за неделю, и через месяц об этом никто не помнил.
Я не помню, в каком году это было.
Помню только, что кончилось ничем, и что потом всё десять лет шло вниз, и что задним числом это выглядело как одна длинная плавная кривая, на которой не было ни одной точки, где что-то решалось.
А точка, судя по всему, была вот эта.
Лобанов приехал в мастерскую в среду.
Он приехал утром, поставил мотоцикл у ворот и минут десять просто ходил и смотрел, ни к кому не обращаясь, и от этого все замолчали.
Потом он встал посреди мастерской.
— Значит так. — Лобанов не снял кепки. — Разговоры прекратить.
Никто не ответил.
— Я знаю, кто чего говорит. Мне доносить не надо, у меня уши есть. — Он оглядел мастерскую. — Ведомость утверждена правлением. Правление — это девять человек, из них четверо ваши же, механизаторы. Кто недоволен — идите к ним.
— Иван Степанович, — начал Твердохлеб.
— Я не закончил.
Твердохлеб замолчал.
— Кто пойдёт жаловаться в район — тот пусть сначала подумает. Район проверять приедет не председателя. Район приедет проверять хозяйство. Вы понимаете разницу?
Он подождал.
— Проверят весовую. Проверят списание. Проверят, у кого сколько соломы во дворе лежит и откуда. — Лобанов помолчал. — У меня во дворе тоже лежит. И у тебя, Гнидин, лежит.
Гнидин смотрел в пол.
— Я вам зла не желаю, — закончил Лобанов. — Я вам объясняю.
Он вышел, завёл мотоцикл и уехал.
Минуты три в мастерской никто не разговаривал.
Потом Мишка выругался вполголоса, и все занялись работой.
Я стоял у верстака и думал не про Лобанова.
Я думал про то, что он ни разу за пять месяцев не был так убедителен, и что убедительность у него появилась ровно в тот момент, когда речь пошла про деньги, и что свояк его получил двести рублей.
К Лапину я пришёл в четверг вечером, домой.
Он жил на центральной, в конце улицы, и открыл мне сам, в тапках и с газетой.
Мы сидели на кухне и пили чай, и жена его ушла в комнату и закрыла дверь.
— Виктор Андреич. Вы сколько получили?
— Сто девяносто.
— А Дудник восемьдесят пять.
— Я знаю, сколько Дудник получил.
Он размешивал сахар.
— Ты пришёл спрашивать, почему я молчу?
— Нет.
— А зря. Я бы ответил. — Лапин отложил ложку. — Я молчу, потому что я на этой должности двадцать два года. Если я завтра встану и скажу, что положение о премировании от семьдесят шестого года — дрянь, меня выслушают, покивают и на этом всё кончится. Ты понимаешь, почему?
— Потому что вы один.
— Потому что мне нечем крыть.
Он подвинул мне сахарницу.
— Я это тебе в мае говорил и повторю: говорить надо тогда, когда есть чем крыть. Иначе тебя не услышат — тебя пожалеют.
— А чем крыть?
Лапин посмотрел на меня поверх чашки.
— Ты у меня спрашиваешь?
— У вас.
— Лыткин. — Он поставил чашку. — У тебя с шестого мая тетрадь. Потом Кольцова тебе журнал завизировала, с номером. Ты полгода писал, сколько горючего ушло, сколько намолотили, сколько простояли и почему.
— И что?
— И то, что ни у кого в этом хозяйстве такой бумаги нет. — Лапин говорил спокойно и негромко. — Ни у меня, ни у Тимофеева, ни у председателя. У них сводки. А у тебя — факт, помесячно, за подписью главного экономиста.
Он взял газету и стал её складывать.
— Только ты не спеши, — добавил он. — До февраля не спеши.
— А что в феврале?
— В феврале
