семерых мужиков с телегой и гармонью стоит один парень у машины.
— Валер. Пойдём сядем.
— Куда?
— В кабину. Холодно.
Мы сели в кабину летучки.
Я не стал отбирать у него бутылку.
Разговаривали мы минут сорок.
Начал он: он начал говорить свою речь, потому что больше ему говорить было нечего, и я дал ему её сказать. Он говорил про дом, который покрасил в семьдесят седьмом, про то, что она его не ценила, и про то, что все против него.
Я слушал.
Когда он выдохся, я спросил, сколько ему лет.
— Тридцать шесть.
— А ездишь сюда сколько?
— Четвёртый год.
— И сколько раз ездил?
Он посчитал на пальцах, сбился и посчитал заново.
— Семь. Восемь.
— Валер. — Я развернулся к нему. — Ты её не вернёшь.
Он открыл рот.
— Погоди. Я не про то, хорошая она или плохая. Я вообще не про неё. — Я смотрел на руль. — Ты её не вернёшь, потому что четыре года прошло. Через четыре года не возвращаются. Через четыре года уже другой человек.
— Ты откуда знаешь?
— Знаю.
Он засопел.
— А второе тебе никто не говорил, и я скажу, потому что мне не жалко.
— Ну?
— Про тебя знает весь район.
Валерка замер.
— Про тебя рассказывают в Сосновке, в Новосёлове и у нас. Про то, как тебя возят на телеге. Это анекдот, Валера. Уже четыре года анекдот, и его пересказывают в курилках.
— Кто пересказывает?
— Все.
Он сидел и смотрел вперёд, на тёмный двор.
— И она это слышит. Каждый раз.
Валерка молчал долго.
— Так а что делать-то? — выговорил он наконец, и голос у него был уже совсем другой.
Вот тут я и предложил ему работу.
Не в переносном смысле — в прямом.
— У неё крыльцо просело. Я днём смотрел, когда мимо шёл. Правая сторона просела, ступенька гуляет. Она через год ногу сломает.
— И что?
— И то. Приезжай в субботу. Трезвый, в девять утра, с ножовкой. Постучи в дверь. Скажи: Зин, у тебя крыльцо. Разреши переберу.
— Она меня пошлёт.
— Пошлёт, — согласился я. — Наверное. Ты почини и уезжай.
— А потом?
— А потом ничего. — Я пожал плечами. — Потом уезжай и всё. Не проси ничего.
Валерка посмотрел на меня как на сумасшедшего.
— Зачем?
— Затем, что тогда про тебя перестанут рассказывать анекдот.
Он сидел ещё минуты три.
Потом вылез из кабины, постоял, и я думал, что он вернётся к окну, но он не вернулся.
Он пошёл по дорожке к воротам.
— Валер. Тебя до трассы довезти?
— Не надо, — сказал Валерка. — Я пешком.
И пошёл.
Шесть километров, в темноте, с бутылкой в кармане.
Мужики в мастерской ждали.
Они не разошлись — сидели, курили, и гармонь так и стояла у двери.
— Ну?
— Уехал.
— Как уехал?
— Пешком ушёл.
Мишка присвистнул.
— Дрались?
— Нет.
— А чего делали?
— Сидели в машине и разговаривали.
Мужики переглянулись, и я увидел на их лицах ясное разочарование.
Митрич встал, взял гармонь и отдал её Твердохлебу.
— Ну ладно.
И они разошлись, и в этом было что-то неправильное, и я это чувствовал, и не жалел ни секунды.
Зина остановила меня в понедельник, в коридоре конторы.
Она вышла из бухгалтерии со стопкой ведомостей, увидела меня и остановилась.
— Лыткин.
— Здравствуйте.
— Зайдите.
Я зашёл.
Она положила ведомости на стол, села, сняла очки и стала протирать их платком, и делала это долго.
— Что вы ему сказали?
Я молчал.
— Он приезжал в субботу. В девять утра. Трезвый. С ножовкой.
— И что?
— И перебрал крыльцо. — Она надела очки. — За три часа. Правую сторону поднял на подкладку, две ступеньки заменил, перила подтянул.
— Хорошо получилось?
— Хорошо получилось!
Она сказала это громко и тут же понизила голос.
— Он ничего не просил, — проговорила она. — Он ничего не сказал вообще. Он сделал и уехал.
Она смотрела на меня через стол.
— Что вы ему сказали?
— Что вы к нему не вернётесь.
— А ещё?
— И что он тут четвёртый год выглядит дураком при всём районе. И что вы это каждый раз слышите.
Зина не двинулась.
Она сидела, положив руки на стол, и смотрела на меня, и смотрела долго — секунд, наверное, десять, — и за эти десять секунд у неё в лице ничего не изменилось, и всё-таки изменилось всё.
— Спасибо, — сказала она.
Я не ушёл.
Я стоял и понимал, что вот сейчас, или уже никогда.
— Зинаида Петровна.
— Да?
— Положение о премировании — от какого года?
Она моргнула.
— От семьдесят шестого.
— Кто его утверждал?
— Правление.
— Значит, правление может его и переписать.
Зина не ответила.
Она встала, подошла к шкафу, открыла и достала оттуда тонкую папку — достала быстро, как достают то, что лежит наверху, потому что берут часто.
Положила на стол.
— Здесь три варианта. Я их писала в семьдесят девятом, в восьмидесятом и в прошлом феврале.
— И?
— И ни один не вынесли на правление.
— Почему?
— Потому что вносит председатель. — Зина смотрела на папку. — А я могу только подготовить.
Я стоял.
— А если внесёт не председатель?
— Внести может любой член правления. Или общее собрание колхозников.
Она подняла голову.
— Отчётное собрание в феврале.
— Я знаю. Мне Лапин сказал.
— Лапин, — повторила она.
И вот тут она первый раз за весь разговор чуть-чуть не улыбнулась.
— Вы с ним уже разговаривали. Ну-ну.
Она убрала папку обратно в шкаф.
— Лыткин.
— Да?
— Идите работать.
Я пошёл к двери.
— И вот что, — сказала она в спину. — Один не ходите.
Третий раз за месяц.
Глава 23
В ноябре в мастерской начинается зима. Не по календарю, а по существу: техника заходит на ремонт, и с этого дня и до апреля мастерская — единственное место в хозяйстве, где что-то происходит.
Мы затащили внутрь четыре комбайна, две сеялки и мой ДТ.
Отопление в мастерской было такое: в дальнем углу стояла печка-буржуйка на солярке, и она грела метров
