на шесть вокруг, а дальше шестого метра начиналась улица со стенами.
Первого ноября на улице было минус четыре.
Сорокин приехал во вторник, второго, на своём «Беларусе», и приехал с лицом человека, который проиграл спор.
— Петя.
— О. Коля. Ну?
— Загудела.
— Когда?
— В субботу. — Он смотрел куда-то поверх моего плеча. — На второй. Ты говорил — до осени.
— Я говорил — до осени не трогай.
— Ну я и не трогал. — Сорокин переступил. — Почти.
Мы залезли в коробку в тот же день.
— Она у тебя на всех передачах гудит или на второй?
— На второй скрежет. — Сорокин подумал. — Гудеть — оно вроде и раньше гудело.
— Значит, шестерня.
Шестерня второй передачи была съедена по зубьям с одной стороны — не вся, а как раз по рабочей кромке, и съедена ровно так, как я предполагал в мае, когда сунул туда палец через люк. Промежуточный вал был тоже не подарок, но его хватало ещё на сезон.
Если бы разбило подшипник, оно бы у него воело на всех передачах, а не хрустело на одной. Это я Сорокину объяснил дважды, и он оба раза кивнул, и я не уверен, что он понял.
Шестерню я нашёл у Сомова.
— Одна была. — Сомов подержал её в руках лишнюю секунду. — Последняя.
— Спасибо, Фомич.
— Ты мне не спасибо. Ты мне скажи, кто эту шестерню в мае смотрел и полгода молчал.
— Я не молчал. Я Сорокину сказал.
Сомов посмотрел на Сорокина.
Сорокин посмотрел в потолок.
Собрали за два дня.
Гуров, кстати, в те же дни наконец заварил кузов прицепа — тот, за который я ему платил в мае и который он с мая не варил. Заварил без напоминания, за вечер, и утром просто поставил прицеп у ворот.
Одиннадцатого ноября в одиннадцать утра в мастерской включили радио.
Радио у нас висело на столбе у ворот и работало круглые сутки на такой громкости, что его никто не слышал.
А тут кто-то поднял голову.
Играла музыка — не та, что обычно, а другая, медленная, — и играла она уже минут двадцать, и Твердохлеб первым понял, что это значит.
— Мужики.
— А?
— Тихо.
Мы вышли во двор и стояли под столбом, и потом диктор сказал.
Постояли ещё.
— Ну вот, — проговорил Мещеряков.
Никто ничего не ответил.
Через полчаса приехал Гена Пыжов, на велосипеде, белый, с папкой, и стал требовать, чтобы сняли наглядную агитацию у ворот, потому что там был стенд с обязательствами, а на стенде портрет.
— Ген, а чего его снимать?
— Не снимать! Не снимать, а… — Гена задыхался. — Оформить. Траурную рамку. Ленту.
— Где я тебе ленту возьму?
— Я привезу.
Он привёз ленту к вечеру, из клуба, у Верки, и Твердохлеб её приладил.
Дальше четыре дня по телевизору и по радио шла классическая музыка, и в клубе отменили кино, и танцы, разумеется, тоже.
Бабы плакали.
Плакали не все и не притворно — я специально смотрел. Плакала Кузнецова, плакала тётя Люба с фермы, плакала мать Мишки. Им было по шестьдесят и больше, и они прожили при этом человеке восемнадцать лет, и это была большая часть их спокойного времени.
Мужики обсуждали, кто теперь.
Обсуждали в курилке, деловито, как обсуждают назначение бригадира.
— Черненко.
— Да ну. Он старый.
— А тот молодой был?
— Андропов будет.
— Андропов из органов, его не поставят.
— Поставят.
Я сидел, слушал и молчал.
Я знал, кто будет. И кто будет после него. И кто после того. И знал, что вот этой стране, в которой они сидят на чурбаках и спорят, осталось девять лет и один месяц.
Знал я это, надо сказать, довольно спокойно.
Я к тому ноябрю уже понял простую вещь: от того, кто там наверху, в этой мастерской не меняется вообще ничего. Печка как грела на шесть метров, так и будет греть. Домкрата как не было, так и не будет.
Витька с Тонькой расписались четырнадцатого, в воскресенье.
Расписались в сельсовете, в одиннадцать утра, вдвоём со свидетелями, и вся церемония заняла минут двенадцать.
Гулять собирались широко.
Гулять получилось тихо, потому что четырнадцатого шёл третий день траура, и играть было нельзя.
Твердохлеб гармонь всё равно принёс.
Он принёс её, поставил в угол на табуретку и весь вечер на неё поглядывал, и все на неё поглядывали, и никто её не тронул.
Сидели за столами в доме у Витькиной матери, человек сорок, и разговаривали вполголоса.
Тонька была в белом платье, сшитом в райцентре, и платье было уже чуть свободновато в талии — на вырост, как говорится, — и об этом за столом знали все и никто не сказал.
Мне налили, я выпил.
Меня посадили не близко и не далеко, и это было правильно, и я подумал, что рассаживала, скорее всего, Витькина мать, и что она подумала об этом заранее.
Витька в какой-то момент подошёл сзади и налил мне сам.
— Ну.
— Ну.
Мы выпили стоя.
— Спасибо, что пришёл.
— Да ладно.
— Не ладно.
Он постоял.
— Слышь, Лыткин. Ты меня тогда, в мае, здорово приложил.
— Ты меня тоже.
— Я тебя ни разу не достал, — сказал Витька с сожалением. — Ни разу.
Он ушёл к столу.
Тонька смотрела на меня один раз, через весь стол, секунды две, и потом больше не смотрела, и всё было правильно.
Ушёл я в десятом часу.
Гармонь так и стояла на табуретке.
Пашку я застал в мастерской восемнадцатого, в четверг, в половине двенадцатого ночи.
Я туда заехал за инструментом.
В дальнем углу, у печки, было натаскано: старый ватник, мешковина, тулуп, взятый неизвестно откуда, и на этом всём лежал Пашка, накрывшись собственным пальто.
Рядом на ящике стояла кружка и лежал хлеб.
Я стоял и смотрел на этот хлеб.
Это был не кусок. Это была половина буханки, отломленная руками, и от неё было отъедено, и рядом лежала луковица, и всё.
Я разбудил его.
— Пашка.
Он сел мгновенно, как в июле.
— Я сейчас…
— Сиди.
Он сел.
— Ты чего тут?
— Ничего.
— Пашка.
— Ну тепло тут.
И вот это меня и достало.
Потому что в июле он спал тут, потому что дома пили и на полу
