сжала руки. — Если сейчас всплывёт, что заявление лежало у меня месяц, — это не выговор. Это должностное. Меня не снимут, Лыткин, меня уволят по статье, и в районе я потом не устроюсь даже кассиром.
— Зачем тогда?
Зина долго молчала.
— Затем, что ему шестьдесят восемь лет. И затем, что я в семьдесят девятом сама подписала акт, которого не читала. Такой же.
Чайник засвистел.
Она сходила и выключила его и не стала наливать.
— Что вам нужно от меня? — спросила она уже другим голосом, деловым.
— Три вещи. — Я открыл тетрадь. — Первое: справка по фонду за три года — сколько начислено, сколько распределено, по какому положению. Второе: ваш вариант нового положения. Третье — вы на собрании подтверждаете цифры, если спросят.
— А если не спросят?
— Тогда молчите.
Зина посмотрела на меня.
— Вы не просите меня выступать.
— Нет.
— Почему?
— Потому что вам тут жить. А цифры я и сам зачитаю.
Она сидела и смотрела на тетрадь.
— Я подготовлю. — Она встала. — Приходите через неделю.
Про ревизионную комиссию я вспомнил случайно.
Вспомнил, когда листал устав — устав сельскохозяйственной артели, брошюрка на сорок страниц, которую мне дала Зина и которую до меня, судя по виду, не открывали.
Там было написано вот что.
Ревизионная комиссия избирается общим собранием колхозников, подотчётна общему собранию, а не правлению, проверяет финансово-хозяйственную деятельность и вправе требовать любые документы у любых должностных лиц.
Я перечитал два раза.
Потом пошёл выяснять, кто у нас председатель ревизионной комиссии.
Выяснилось, что Митрич.
Митрича я нашёл в мастерской, в его углу, где он в холодное время сидел у печки и точил всё подряд.
— Митрич.
— А.
— Ты председатель ревизионной комиссии?
Он поднял голову.
— Ну.
— Давно?
— Третий год. — Он подумал. — Или четвёртый.
— И что вы делаете?
— Кто?
— Комиссия.
Митрич отложил напильник.
— А ничего не делаем. Собираемся раз в год. Приходит Гаврилыч из бухгалтерии, приносит акт. Мы подписываем.
— И всё?
— И всё. — Он пожал плечами. — Чай пьём.
Я сел рядом на ящик.
— Митрич. А ты устав читал?
— Какой устав?
— Наш. Колхозный.
— В пятьдесят седьмом читал. — Митрич выпрямился. — Когда вступал.
Я достал брошюрку, нашёл страницу и дал ему.
Он читал долго, шевеля губами, потом прочитал ещё раз, потом отодвинул от глаз, потом придвинул.
— Дай-кось очки.
Очков у него не было. Я сходил к Сомову и принёс.
Он прочитал в очках.
Потом положил брошюрку на колени и сидел минуты две, глядя в печку.
— Вправе требовать, — сказал Митрич.
— Вправе.
— Любые документы. У любых должностных лиц.
— У любых.
Он снял очки.
— Петя. — Он повернулся ко мне. — А я, значит, три года чай пью.
— Ты не знал.
— Я знал. — Митрич смотрел в печку. — Я не то чтобы знал, а… я не спрашивал. Оно так удобнее было.
Он посидел ещё.
— Чего тебе надо?
— Три бумаги. Акт списания за май восемьдесят первого. Ведомость по фонду за три года. И книгу истории полей.
— Мне их дадут?
— Ты председатель ревизионной комиссии. Ты требуешь письменно, с исходящим номером, и тебе дают в трёхдневный срок. Если не дают — это уже отдельный разговор, и не со мной.
Митрич надел очки обратно.
— Писать я не мастак.
— Я напишу. Ты подпишешь.
— Не. — Он покачал головой. — Ты не так понял. Я напишу сам, коряво. Пусть будет коряво, зато моей рукой.
Он получил все три бумаги за одиннадцать дней.
Акт списания ему выдали на четвёртый день, ведомость по фонду — на седьмой, а книгу истории полей не дали вообще, потому что она, по словам главного бухгалтера, находилась у агронома.
У агронома она и находилась.
К Лапину я поехал двадцать третьего января, в воскресенье.
Мы просидели у него на кухне четыре часа.
Он выложил на стол карты, книгу истории полей, свои записи за одиннадцать лет и считал вместе со мной, и это была самая спокойная работа за всю зиму.
Он дал мне три цифры.
Первая: за последние четыре года площадь чистых паров сократилась с одиннадцати процентов пашни до четырёх, при агротехнической норме для нашей зоны — двенадцать.
Вторая: по восьми полям, где пшеница шла по пшенице третий и четвёртый год, урожайность в этом году была на два и восемь центнера ниже, чем по тем же полям после пара. При хорошей погоде. Он посчитал: недобор — семьсот сорок тонн.
Третья: из книги истории полей за семьдесят четвёртый год вырваны два листа.
— Кто вырвал — не докажешь, — сказал Лапин.
— И не надо. Достаточно, что вырваны.
Он налил чаю.
— Ты меня выступать не проси, — проговорил он.
— Не прошу.
— Почему?
— Потому что вы мне это уже объяснили. — Я собирал бумаги. — Вам крыть нечем. Я — крою.
Лапин посмотрел на меня поверх чашки.
— Не хами. — Лапин поставил чашку.
— Виноват.
— То-то. — Он поставил чашку. — А цифры бери, они верные. Если спросят про пары, я встану и подтвержу. Это другое дело.
Он проводил меня до калитки.
— Лыткин. Ты вот что учти. — Лапин стоял в накинутом на плечи пальто. — Тебе будут отвечать не по существу. Тебе будут отвечать про тебя: молодой, полгода как из армии, много о себе понимает. Готовься не к спору. Готовься к этому.
На ферму я приехал в конце января, и меня там чуть не убили.
Не в переносном смысле: Сычёва, узнав, зачем я приехал, схватила лопату.
— Ты кто такой⁈ Ты меня под монастырь⁈
— Тамара Ильинична…
— Я тебе журнал показала! Я тебе по-человечески показала!
— Я про журнал говорить не буду.
— А про что будешь⁈
— Про стену в полкирпича. Про крышу, которую вы четвёртую зиму просите. Про транспортёр, который стоит с августа. Про молокопровод, который висит три года без насоса.
Она стояла с лопатой.
— Про надой я не скажу ни слова. Ни на собрании, ни где. Это не моё дело и не мой хлеб.
Сычёва опустила лопату.
Матвеич, стоявший рядом, немедленно вмешался:
— Так а падёж-то? Падёж говорить
