И ещё. Начнут коситься. Не все. Но человек десять будут думать, что из-за меня к ним ходила комиссия.
— И что ты тогда?
— Тогда уеду.
Она повернулась.
— Куда?
— В район. Или в Барнаул. Я слесарь, я не пропаду. — Я смотрел на лёд. — В городе платят больше, чем тут. И там никто не знает, что я лез.
Людка стояла и смотрела на меня.
— Ты меня спрашивать будешь?
— Что?
— Я говорю: ты меня спрашивать будешь? — Она вынула руки из рукавов. — Ты сейчас за нас двоих всё решил и рассказал. А спросить?
Я стоял.
— Спрашиваю.
— Что спрашиваешь?
— Люд. Если не выйдет и мне придётся уехать — ты поедешь?
Она смотрела на меня секунды три.
— Дурак ты, Лыткин.
— Это «да»?
— Это «дурак». — Людка отвернулась к перилам. — Я в сельпо заведующая. У меня, между прочим, корочки. Меня в райцентре с руками возьмут, там товароведов нет.
— То есть…
— То есть я тебя ещё в мае спрашивала. — Она глядела на речку. — А ты мне тогда чего ответил?
Я вспомнил, что ответил.
— Ну вот. А теперь ты спрашиваешь.
Она помолчала.
— Поеду, — сказала она. — Только ты сначала выступи.
Тимофеев в те недели вёл себя странно.
Он стал заходить в мастерскую чаще, чем всю осень, и заходить не с проверкой, а как-то так: походит, посмотрит, спросит про гидравлику и уйдёт.
Девятого февраля он остановился у моего верстака.
На верстаке лежала раскрытая тетрадь — та самая, третья, — и я её не убрал, потому что не успел.
Он посмотрел на неё сверху.
Он смотрел секунд пять, и я точно знаю, что он прочитал как минимум заголовок, потому что заголовок был написан крупно.
Потом отошёл к комбайну и стал разглядывать наклонную камеру, которую разглядывать было незачем.
— Лыткин.
— Да.
— Шкив тот, с вариатора. Ты его перебирал?
— Перебирал. В ноябре.
— Ну-ну.
И ушёл.
Папку я собрал к пятнадцатому февраля.
В ней было девять позиций, каждая на отдельном листе, и к каждой приложен документ или заверенная копия.
Топливо: журнал с шестого мая, завизированный главным экономистом, с номером. Фактический расход по моему трактору за сезон — восемь и шесть литра на гектар при норме одиннадцать. Списание — по норме. Разница по хозяйству за год, если считать по всем: около сорока тонн дизтоплива.
Простои: сводная по уборке, часы и причины.
Ремонт: сводка готовности на первое июня — сорок процентов; фактически готовых машин — две.
Потери: сорок гектаров валков, ушедших под дождь, потому что не хватило транспорта.
Премии: фонд, положение семьдесят шестого года, ведомость.
Списание: акт от мая восемьдесят первого, три тысячи двести рублей, детали отсутствуют, третья подпись — Дегтярёв.
Кадры: штатная единица кузнеца пустая с семьдесят девятого, фонд закрывался на общие работы.
Земля: пары, повторные посевы, недобор семьсот сорок тонн, два вырванных листа.
Ферма: заявки Матвеича с семьдесят восьмого года, падёж, вынужденный убой, стена в полкирпича, крыша, транспортёр, молокопровод.
Про надой не было ни строчки.
Я перечитал всё это восемнадцатого вечером, сидя на кухне, и понял, что ни одна из девяти позиций не является преступлением.
Ни одна.
Всё сделано по положению, по норме, по акту и по указанию сверху, и каждый отдельный человек в этой цепочке поступал правильно.
Я закрыл папку и пошёл спать.
Спал я, кстати, прекрасно.
В той жизни я перед каждым серьёзным разговором не спал ночь, курил и репетировал, и наутро приходил разбитый и говорил хуже, чем мог.
А тут заснул через десять минут.
Двадцать два года — хорошая штука.
Глава 25
Двадцатого февраля с утра было минус двадцать восемь и полное безветрие.
В такую погоду над селом стоят печные дымы — прямые, белые, от каждой трубы, — и снег скрипит так, что за квартал слышно, кто идёт.
Собрание назначили на одиннадцать.
Мать встала в шесть и до девяти гладила. Она гладила мою рубашку, свою кофту и платок, который гладить было незачем, и делала это молча.
— Мам.
— Ешь.
— Ты чего с шести на ногах?
— Ешь, я говорю.
В половине одиннадцатого она надела пальто, повязала этот платок и посмотрелась в зеркало у двери — посмотрелась быстро, искоса, как смотрятся женщины, которые давно перестали это делать всерьёз.
— Пошли.
К клубу шли со всего села.
Шли группами и по одному, по обеим сторонам улицы, в валенках и в фуфайках, бабы в пуховых платках поверх шапок. Кто-то вёл детей, хотя детей на собрание не пускали, и детей потом отправляли обратно, и они всё равно потом торчали в тамбуре.
Клуб у нас был на сто восемьдесят мест.
Пришло человек триста.
Скамейки заняли к без четверти одиннадцать, потом натаскали стульев из школы, потом стулья кончились, и человек восемьдесят стояли вдоль стен и в проходе. В тамбуре курили и не расходились, и оттуда всё время тянуло холодом и дымом.
Пахло валенками, овчиной и мокрым деревом.
Я сел у окна, в третьем ряду с краю.
На этом самом месте я сидел в первой жизни.
Я это понял, когда сел: я сидел вот тут, у окна, где дует, и хлопал в тех местах, где хлопали все, и ушёл домой, и не запомнил из этого собрания ни единого слова.
В президиум сели шестеро.
Председатель Аркадий Павлович. Парторг Ситников. Главный бухгалтер. Лапин. Доярка-передовик Кузнецова, которую посадили для правильного вида. И человек из района.
Человека из района звали Крайнов, он был инструктор орготдела райкома, лет сорока, в сером костюме и в валенках с галошами, и он с самого начала достал блокнот и открыл его.
Больше он в тот день почти ничего не делал.
Начали с формальностей.
Избрали президиум — за, единогласно. Избрали секретаря — Гену Пыжова. Избрали счётную комиссию из трёх человек, и на этом произошла первая заминка, потому что один из трёх не пришёл, а второй оказался не членом колхоза, а зятем члена колхоза.
Разбирались минут семь.
Зал развлекался.
— Так он же в семьдесят девятом вступал!
— Не вступал он! Он в Новосёлове числится!
— Да он тут с рождения живёт!
— Живёт — не значит член.
В конце концов третьим взяли Мещерякова, который отбивался как мог и был назначен насильно.
Отчёт
