будешь?
— Буду.
— Ага! — Матвеич обернулся к Сычёвой. — Слыхала? Падёж будет!
— А падёж на тебе, а не на мне!
— На мне⁈
— На тебе! Ты у меня телят лечишь или где?
— Я их в стену колю!
— Вот и коли!
Они ругались минут десять.
Я дождался, сел на ящик из-под запчастей и достал тетрадь.
Через полчаса они мне надиктовали такое, чего я сам не собрал бы и за месяц: даты, номера заявок, кто когда чего требовал и кому отписали. У Матвеича, оказалось, все копии заявок с семьдесят восьмого года лежали дома, в мешке.
В мешке.
— Зачем в мешке?
— А куда я их дену? — искренне удивился Матвеич.
Кузьмин перехватил меня двадцать восьмого января, у магазина.
Перехватил сам — стоял, ждал, и, судя по всему, ждал не первые десять минут.
— Петя. Отойдём.
Мы отошли к забору.
— Ты в феврале выступаешь.
— Собираюсь.
— И про горючее будешь.
— Буду.
Кузьмин покивал.
Он был в хорошем полушубке и в новой кепке, и лицо у него было доброжелательное, как всегда.
— Ты сорок тонн насчитал, — сказал он.
Я промолчал, потому что цифру я не называл никому, кроме Зины.
— Ты не думай, я не подглядывал. — Кузьмин усмехнулся. — Я её сам знаю. Я её четыре года знаю, Петя. Она у меня в голове сидит, эта сорок тонн.
— И?
— И ничего. — Он смотрел на дорогу. — Слушай меня внимательно, я тебе дурного не желаю. Ты выступишь. Тебе ответят, что норма утверждена в семьдесят первом году Госкомсельхозтехникой и что хозяйство не вправе её менять. И это будет правда.
— А сорок тонн?
— А сорок тонн спишут на перерасход по нормативу. — Кузьмин повернулся ко мне. — Понимаешь? Не на меня. На норматив.
Он помолчал.
— Я тебе, если хочешь, сам эту справку принесу, — сказал он. — С печатью.
— Аркадий Фомич. А если норма врёт на двадцать процентов двенадцать лет — куда эти двадцать процентов девались?
Кузьмин долго на меня смотрел.
— Ты умный парень, — проговорил он. — Ты только не спрашивай меня об этом вслух при людях. Ладно?
Он поправил кепку и пошёл к магазину.
Уже отойдя шагов на пять, обернулся.
— И вот что, Петя. Не про меня думай. Я тут двадцать лет и ещё пять просижу. Ты про себя думай.
К парторгу я пошёл в феврале, второго числа.
Ситников Илья Захарович принял меня у себя в кабинете — маленьком, в конце коридора, с сейфом и портретом, — и слушал двадцать минут, не перебивая.
Потом сложил руки на столе.
— Пётр Сергеевич.
— Да.
— Я вам ничем помогать не буду.
Сказано это было спокойно и без всякого стыда.
— Понял.
Я встал.
— Сядьте.
Я сел.
Ситников смотрел на стол.
— Я двадцать лет секретарь парткома, — проговорил он. — Знаете, сколько за двадцать лет было отчётных собраний?
— Двадцать.
— Двадцать. И на девятнадцати из них никто ни разу не встал.
Он поднял глаза.
— На одном встали. В шестьдесят восьмом.
— И что?
— И ничего. — Ситников отвёл взгляд. — Человека не сняли, не выгнали, ничего с ним не сделали. Его просто перестали замечать. Через два года он сам ушёл в Новосёлово.
Он помолчал.
— Идите. — Ситников придвинул к себе бумагу. — И вот что. Вы меня о помощи просили — я отказал. Вы это запомните.
— Запомнил.
— Хорошо. Идите.
Я вышел в коридор и минуты полторы стоял.
Он мне отказал так, чтобы я это запомнил.
Он ни разу не сказал, что будет делать на собрании.
Про шестьдесят восьмой год я спросил у матери в тот же вечер.
Спросил прямо, за столом.
— Мам. Кто в шестьдесят восьмом на собрании выступал?
Мать сидела и подшивала что-то.
Она не подняла головы и не остановилась, но иголка у неё пошла медленнее.
— Отец, — сказала она.
Я поставил кружку.
— Батя?
— Батя. — Она перекусила нитку. — В феврале шестьдесят восьмого. Про наряды. Тогда бригадир наряды закрывал как хотел, а мужики по два месяца не знали, за что получили.
— И что?
— Ничего. — Мать разложила рубаху на коленях. — Пошумели и разошлись.
— А с ним?
— А с ним ничего. — Она вдела нитку. — Никто его не тронул. Просто с той поры он до бригадиров не дошёл. Его два раза выдвигали и два раза не проводили.
Она шила.
— Мам.
— Что.
— Ты его тогда поддержала?
Иголка остановилась.
Мать сидела с рубахой на коленях и смотрела на неё.
— Нет, — сказала она.
Я молчал.
— Я ему тогда: не лезь. — Она говорила ровно, глядя на шов. — У нас Петька маленький, у нас корова, ты чего лезешь. Я ему это два вечера говорила.
Она подняла голову.
— И он не полез второй раз. Ни разу больше. Пятнадцать лет.
Мы сидели.
— И я до сих пор не знаю, правильно я сделала или нет, — закончила она.
Она отложила рубаху.
— Иди, Петя. Ты иди.
Она встала, взяла шитьё и ушла к себе за занавеску, и я слышал, как она там ещё долго не ложилась.
С Людкой мы разговаривали в субботу, двенадцатого февраля.
Она пришла к нам вечером — она к тому времени приходила уже свободно, и мать её кормила, и никто уже ничего по этому поводу не говорил, — и мы вышли на улицу, потому что дома разговаривать было негде.
Мороз стоял градусов пятнадцать, тихий.
Мы дошли до моста и стояли на нём, и внизу подо льдом угадывалась речка.
— Через неделю.
— Через неделю.
— Ты всё написал?
— Написал.
Она стояла, спрятав руки в рукава.
— Петь. А если не получится?
Я подумал, врать или нет, и решил не врать.
— Тогда будет так. Меня не выгонят. Из колхоза выгнать нельзя, это не завод, тут общее собрание нужно. Меня просто отставят.
— Как отставят?
— Так. Переведут с трактора на что-нибудь. Наряды будут закрывать по минимуму. В мастерскую не пустят. Через полгода я буду возить воду на ферму за сто рублей, и все будут разговаривать со мной вежливо.
Людка молчала.
—
