Семёныч.
— Что?
— Заявление.
Аркадий Павлович держал лист.
— Иван Семёнович…
— Дай сюда.
Он взял его сам.
Он взял лист у председателя из руки — тот не выпускал, и Семёныч потянул, и лист пошёл, — и, не глядя, порвал пополам, потом ещё пополам, и положил обрывки на красную скатерть.
— Не пойду я никуда.
Зал загудел.
— Иван Семёнович, вы что себе…
— Мне шестьдесят восемь лет. — Семёныч стоял к залу спиной, лицом к столу. — Я в этом колхозе с сорок седьмого года. Я в семьдесят четвёртом писал в район, что домкрат неисправный. Мне ответили, что нарушений не выявлено. А человека уже похоронили.
Он повернулся и пошёл со сцены.
— Дегтярёв! — крикнул председатель.
Семёныч не обернулся.
— Лыткин. — Аркадий Павлович не сел. — Выйди из зала.
Я сидел.
— Я тебе говорю: выйди из зала.
Я не встал.
Я не встал не из геройства, а потому, что у меня в этот момент, честно говоря, отнялись ноги, и я боялся, что если встану, то это будет видно.
Председатель посмотрел на Ситникова.
Он посмотрел на парторга — быстро, коротко, так, как смотрят на того, кто по должности обязан сейчас вмешаться, объявить нарушение регламента, призвать к порядку и закрыть вопрос.
Ситников Илья Захарович сидел, положив руки на стол, и смотрел на скатерть.
Он не пошевелился.
Три секунды.
— Лобанов! Тимофеев! Выведите его.
Лобанов сидел в пятом ряду.
Он не встал.
Он даже не повернул головы — сидел, глядя прямо перед собой, и его лицо я потом вспоминал не раз, потому что на нём ничего не было написано вообще.
Тимофеев сидел в первом.
Он медленно поднялся, постоял и сел обратно.
— Александр Иванович!
— У меня спина, — сказал Тимофеев.
И тут в зале засмеялись.
Засмеялись человек тридцать, коротко и зло, и этот смех был хуже, чем если бы кричали.
Я встал сам.
Встал, но не пошёл к выходу, а вышел в проход и остался стоять.
— Аркадий Павлович.
— Что?
— Я никуда не пойду. И вот почему.
Зал молчал.
— Вы сказали: приходит человек с тетрадкой. Вы сказали: вы у меня работаете десять месяцев.
Я смотрел на него.
— Это не мы у тебя работаем, — сказал я. — Это тебя поставили, чтобы ты нам работать не мешал.
Он преодолел эти четыре метра быстрее, чем я успел подумать.
Ударил он правой, сверху, неловко и сильно — как бьют люди, которые последний раз дрались лет тридцать назад, — и попал мне в скулу, чуть ниже глаза.
Меня повело на скамейку.
Я на неё сел задом, ударился поясницей о спинку и минуты, кажется, полторы после этого ничего не слышал, потому что в ухе стоял звон.
Потом я встал.
Он стоял передо мной, красный, тяжело дыша, с растопыренной правой рукой, и в лице у него было полное недоумение: он сам не понял, что сделал.
Я ударил его один раз.
Ударил слева, в челюсть, коротко, от плеча — как учил Витька в мае, когда мы с ним дрались за клубом и он объяснял мне между делом, что бить надо не рукой, а корпусом.
Аркадий Павлович сел на пол.
Он сел на дощатый пол клуба, между первым рядом и сценой, и сидел, опершись рукой, и мотал головой.
Дальше поднялся крик.
Меня схватили сзади за плечи — держал Витька, и держал крепко, и оттаскивал, и говорил мне в ухо что-то, чего я не разбирал.
Мишка орал.
Бабы кричали. Кто-то полез на сцену. Мещеряков зачем-то стал закрывать окно, которое никто не открывал.
Председателя поднимали двое.
Он встал, отряхнулся и пошёл к сцене, и на середине остановился и обернулся в зал, и я думаю, что он в этот момент хотел что-то сказать.
Он не сказал.
Он посмотрел в зал, и в зале стояло триста человек, и все они на него смотрели, и он этого не выдержал.
Крайнов из района закрыл блокнот.
Он встал за столом президиума — невысокий человек в сером костюме, — подождал, пока станет тише, и сказал ровно одну фразу:
— Собрание продолжается. Ставьте предложения на голосование.
И сел обратно.
Голосовали в четверть четвёртого.
Считала счётная комиссия, включая Мещерякова, который считал добросовестно и три раза сбивался.
Первое предложение — переработать положение о премировании до первого апреля и вынести на собрание.
За — двести восемьдесят четыре.
Против — четыре.
Воздержалось — одиннадцать.
Второе — восстановить складской учёт и порядок списания с фактическим предъявлением.
За — двести девяносто один.
Третье — по каждому невыполненному пункту назначить ответственного с фамилией и сроком.
За — двести восемьдесят восемь.
Аркадий Павлович на голосовании сидел в президиуме и рук не поднимал.
Расходились в пятом часу, уже в темноте.
На улице стоял тот же мороз, дымы шли так же прямо, и снег скрипел.
У меня к этому времени заплыл левый глаз.
Мать ждала у крыльца клуба.
Она стояла в стороне, одна, в своём выглаженном платке, и когда я вышел, посмотрела мне в лицо.
— Дай гляну.
Она повернула мою голову к фонарю.
— Скулу рассёк.
— Немного.
— Снегом надо.
Она набрала снега в варежку и приложила, и я стоял и терпел, и мимо шли люди, и почти каждый что-нибудь говорил.
Говорили разное.
Твердохлеб хлопнул по плечу так, что я присел. Гнидин прошёл молча и кивнул. Кузнецова сказала «ой, Петя». Прохоров остановился, посмотрел и произнёс: «Ну ты дурак», и это, судя по интонации, было высшей похвалой.
Один мужик с центральной, которого я не знал, сказал в сторону, что теперь всем будет хуже.
Может, он и прав был.
Мать держала варежку у моей скулы и молчала.
— Мам.
— Молчи.
— Больно.
— Терпи.
Она подержала ещё, потом убрала руку и вытряхнула снег.
— Пошли домой. — Мать взяла меня под руку. — Я щи поставила.
Глава 26
Двадцать первого февраля я встал в шесть и пошёл в мастерскую.
Ничего не случилось.
Я шёл по улице с заплывшим глазом, и мне навстречу шли люди, и все здоровались, и никто не остановился поговорить. В мастерской Сомов выдал мне наряд и сказал, что на третьем комбайне надо перебрать гидрораспределитель.
Я перебрал гидрораспределитель.
В обед пришёл Гнидин и спросил, где ключ на двадцать четыре.
К вечеру я
