поймал себя на том, что жду.
Я весь день чего-то ждал — что позовут в контору, что приедет машина из района, что кто-то что-то скажет, — и ничего этого не произошло, и я пришёл домой в седьмом часу и лёг спать.
Так прошла неделя.
За эту неделю я понял простую вещь, которую в первой жизни знал, а тут забыл: после большого разговора всегда бывает тишина, и в этой тишине кажется, что разговора не было.
Аркадия Павловича не сняли.
Его не сняли ни в феврале, ни в марте, ни в апреле, и, насколько я знаю, он проработал у нас ещё три года и ушёл на повышение в район.
Крайнов из райкома приезжал ещё раз, в начале марта.
Он приехал тихо, без объявления, просидел два дня в конторе, разговаривал с людьми — с Зиной, с Лапиным, с Сычёвой, с Митричем — и уехал. Меня он не вызывал.
Никаких выводов по итогам его приезда объявлено не было.
Я его видел один раз, издали, у крыльца, и он на меня посмотрел, узнал и кивнул.
И всё.
В райком меня вызвали в середине апреля.
Вызвали повесткой — бумажка на четверть листа, «явиться к 14.00», без объяснений, — и я двое суток думал, что теперь будет, и ехал сорок километров на попутке, и в кабинет вошёл готовым ко всему.
Крайнов сидел за столом и пил чай.
Он налил мне тоже.
Дальше двадцать минут он спрашивал у меня ерунду. Где учился. Где служил. Кем работал отец. Сколько в бригаде человек. Как зовут мать.
Я отвечал.
Он записывал — не всё, а через раз, и записывал в тот же блокнот, который держал на собрании.
— Вопросы ко мне есть?
— Нет.
— Точно?
— Точно.
Крайнов закрыл блокнот.
— Тогда один вопрос от меня, — сказал он. — Вы в партию не думали вступать?
Я молчал секунды три.
— Не думал.
— Подумайте. — Он встал и подал руку. — С вашей биографией и с вашей фамилией — рекомендации найдутся. Двух членов партии со стажем и характеристику с места работы.
Он проводил меня до двери.
— Только вы поимейте в виду, — сказал Крайнов уже в дверях. — Рекомендацию даёт человек, который за вас потом отвечает. Своим билетом.
Я ехал обратно на попутке и всю дорогу думал про Ситникова.
А председатель стал со мной здороваться.
До собрания он со мной не здоровался — не из вражды, а потому, что не здороваются с трактористом, когда идут по своим делам.
А тут стал.
Он останавливал машину, опускал стекло и говорил:
— Здравствуй, Лыткин.
— Здравствуйте, Аркадий Павлович.
— Как там третий комбайн?
— Собираем.
— Ну давай.
И ехал дальше.
Это продолжалось всю весну, и это было хуже любой вражды, и я так и не понял до конца, чего в этом было больше — страха, расчёта или обыкновенной человеческой неловкости от того, что он при трёхстах свидетелях ударил парня в скулу и сел на пол.
Двигаться начало в марте, и двигалось оно совершенно не так, как я думал.
Первым ожил Кочергин.
Пал Иваныч, которому решение собрания про фактическое предъявление легло на душу, как ложится на душу человеку то, чего он ждал двадцать лет, — Кочергин развернул на складе такое, что через месяц его ненавидело всё хозяйство.
Он требовал предъявлять.
Списываешь подшипник — принеси старый. Списываешь ремень — принеси обрывки. Нет обрывков — пиши объяснительную.
— Пал Иваныч, он в поле остался!
— Значит, поедешь и привезёшь.
— Он в грязи!
— Ничего, отмоется.
К апрелю у него в углу склада стояли два ящика с металлоломом, который он никому не отдавал, и он их берёг, и водил к ним комиссию.
Мужики выли.
А недостача по мастерской за первый квартал вышла ноль.
Вторым ожил Лобанов, и ожил он неожиданным способом.
Он завёл журналы.
С марта у него в кабинетике на бригадном стане появились три тетради: выход техники, расход горючего по машинам и наряды с расшифровкой. Он их вёл сам, своей рукой, каждый вечер, и требовал, чтобы механизаторы расписывались.
Мужики сначала не поняли.
— Иван Степанович, а зачем?
— Затем.
— Так вы ж сами в ноябре говорили — разговоры прекратить.
— Я и сейчас говорю: прекратить. — Лобанов не поднимал головы от тетради. — Разговоры прекратить, а писать начать.
Про собрание он со мной не заговорил ни разу — ни в феврале, ни потом, ни через год.
Мы с ним вообще с тех пор разговаривали только по делу, и по делу разговаривали хорошо.
Список ответственных Гена Пыжов вывесил в конторе восьмого марта, чем испортил бабам праздник.
Список был на трёх листах: пункт, срок, фамилия.
К концу апреля из тридцати одного пункта выполнено было девять.
Девять из тридцати одного.
Я это посчитал и сначала расстроился, а потом подумал, что в прошлом году из тридцати одного пункта было выполнено, скорее всего, три, и никто их не считал, потому что списка не было.
Крышу на старом коровнике перекрыли в апреле.
Перекрыли шифером, за одиннадцать дней, силами бригады. Сычёва по этому поводу пришла в мастерскую с трёхлитровой банкой сметаны и молча поставила её на верстак.
Стена в телятнике осталась в полкирпича.
Транспортёр навозоудаления запустили в мае. Вакуумного насоса к молокопроводу так и не пришло.
Домкрат привезли в марте.
Привезли по заявке, поданной в августе, — обыкновенным порядком, через «Сельхозтехнику», с отставанием на семь месяцев, и никакого отношения к собранию это не имело.
Просто пришёл.
Гидравлический, на десять тонн, в заводской смазке, в ящике из-под чего-то другого.
Сомов расписался, поставил его в кладовку и повесил бирку.
Я вышел из кладовки и пошёл к своему верстаку, и по дороге увидел, что у кладовки стоит Семёныч.
Он стоял в дверях и смотрел на этот домкрат.
Он ничего не делал — не трогал, не проверял, не спрашивал. Стоял и смотрел.
Потом повернулся и пошёл к себе.
Мы с ним про это ни разу не говорили — ни тогда, ни потом.
Тонька родила семнадцатого марта, в райцентре, в больнице.
Мальчик, три двести, назвали Андреем.
Я узнал от матери, которая узнала на ферме, и весь день ходил и не мог понять, что я по этому поводу чувствую.
Поздравлять пошёл через неделю, когда её привезли домой.
Пошёл с Мишкой и Гнидиным — так
