было проще, — и мы принесли, что положено, и посидели полчаса, и Витька был совершенно счастливый и совершенно бестолковый, и всё время что-то ронял.
Ребёнка вынесли показать.
Он был красный, сморщенный и спал, и на лицо был, честно говоря, никакой — как все они в эту неделю.
Тонька держала его и смотрела на него.
Она на нас почти не смотрела.
В той жизни у меня родился сын в декабре восемьдесят второго, и я тринадцать лет думал, что это самое главное, что со мной случилось.
Этот родился в марте восемьдесят третьего и не мой.
И вот тут мне наконец стало ясно, что я всё это время путал две разные вещи: мне не сына было жалко. Мне было жалко себя тогдашнего, двадцатидвухлетнего, которому казалось, что жизнь его наконец началась.
Она у него не началась. Она у него на этом кончилась.
Я вышел на улицу и постоял, и ничего у меня внутри не оборвалось, и я пошёл домой.
В апреле Пашка объявил, что бросает школу.
Объявил он это не мне и не отцу, а в мастерской, вслух, при пяти человеках: доучится до конца девятого и пойдёт слесарем, потому что десятый ему не нужен.
Мужики зашумели по-разному.
— Правильно! Чего он там высидит?
— Иди, парень, иди.
— В армию не возьмут в институт, а тут стаж.
Я хотел вмешаться и не успел.
Потому что вечером к нему домой пришёл вопрос от отца, и я об этом узнал наутро, и узнал по результату.
Результат был такой.
С середины апреля Степан Егорович Гуров каждое утро в четверть восьмого выходил из дома вместе с сыном и шёл с ним до школы.
Школа стояла в девятистах метрах.
Он доводил его до крыльца, разворачивался и шёл в мастерскую, приходя туда на двадцать минут позже всех, и Сомов ему за эти двадцать минут ни разу ничего не сказал.
Я это видел много раз из окна летучки.
Они шли рядом и не разговаривали. Пашка шёл впереди на полшага, ссутулившись, с сумкой через плечо, всем видом показывая, что он тут ни при чём.
Один раз я слышал обрывок.
— Бать, ну чего ты ходишь.
— Иду и иду.
— Мне шестнадцать лет.
— Ну и иди.
Гуров к маю был трезвый десятый месяц.
Новое положение о премировании правление вынесло на собрание десятого апреля.
Написала его Зина.
Написала не то, что лежало у неё в папке с семьдесят девятого, а новое, четвёртый вариант, и главное там было простое: премия по итогам года считается не от оклада, а от фактической выработки, с коэффициентом за качество и с отдельным фондом на уборку.
Спорили два часа.
Против был главный бухгалтер, потому что «нет такой методики», и против был Тимофеев, который сказал, что специалисты в этом случае теряют.
Специалисты в этом случае действительно теряли.
Приняли двумястами тридцатью голосами.
Денег по этому положению не будет до февраля восемьдесят четвёртого, потому что фонд считается по итогам года, и я это знал, и мужики это знали, и всё равно из клуба выходили довольные.
С Зиной мы разговаривали в конце апреля, в конторе.
Она вызвала меня сама, посадила и положила передо мной тонкий журнал.
Не свой — печатный, с закладкой.
— Читайте.
Я прочитал.
Статья была про коллективный подряд в растениеводстве: звено берёт участок земли и технику, отвечает за конечный результат, получает по валовому сбору, а не по гектарам вспашки.
— Безнарядное звено. Это в Ипатовском районе четвёртый год.
— И как?
— По-разному. Где идёт, там идёт хорошо.
Она забрала журнал.
— Я вам его дала не для того, чтобы вы обрадовались, — проговорила она. — Я его вам дала, чтобы вы поняли одну вещь.
— Какую?
— Всё, что мы с вами в феврале сделали, — это учёт. — Зина сняла очки. — Мы навели учёт. Мы теперь знаем, где что лежит и кто за что отвечает. Это очень много, Лыткин, я не преуменьшаю.
Она положила очки на стол.
— Только от учёта хозяйство богаче не становится.
— А от чего становится?
— От того, чтобы человек работал на результат, а не на гектар. — Она смотрела мне в лицо. — Слово называется «хозрасчёт». Вы его ещё лет пять слышать не будете, а потом от него будет тошнить.
Я сидел.
— Зинаида Петровна. Вы это к чему?
— К тому, что вы в апреле восемьдесят четвёртого закончите с положением о премировании и начнёте скучать,. — Зина пододвинула к себе бумаги. — А я к тому времени подготовлю расчёт по звену.
— Идите работать.
Витька в апреле сел обратно за руль.
Зиму он отходил в мастерской подсобным, и за эту зиму с ним произошло то, что происходит с человеком, который четыре месяца подряд задаёт неудобные вопросы.
В мае у него на дальнем поле забарахлил бензонасос.
Он не поехал за мной. Он снял его, разобрал прямо на крыле, нашёл порванную диафрагму, вырезал новую из старой камеры ножницами по контуру старой, собрал и поехал дальше.
Диафрагма продержалась одиннадцать дней.
Он мне про это рассказал недели через две, между делом, и рассказывал так, будто извиняется.
— Криво вышло.
— Одиннадцать дней ездил?
— Ездил.
— Значит, не криво.
Витька подумал.
— Ну, — сказал он.
А Матвеич в мае поймал меня у конторы и минут пятнадцать держал за рукав.
Держал по поводу телятника.
— Крышу сделали! — Он тыкал пальцем мне в грудь. — Транспортёр запустили! А стена⁈ Стена, я тебя спрашиваю⁈
— Матвеич, я про стену говорил.
— Говорил! А она стоит!
— Стоит.
— Так ты ещё скажи!
— Скажу, — пообещал я.
— Когда⁈
Я подумал.
— В феврале.
Матвеич отпустил мой рукав и посмотрел на меня почти с уважением.
— В феврале, — повторил он. — Ну гляди.
Про наше собрание знали в трёх сёлах.
В марте из Новосёлова приехал их главный инженер, посмотрел мастерскую, полдня ходил и расспрашивал, а под конец отозвал меня в сторону и предложил перейти к ним.
Предложил серьёзно: жильё, ставка механика, и обещал через год провести на инженера.
Я отказался.
— Подумай, — сказал он.
— Подумал.
— Быстро.
— Мне тут ещё лет тридцать пять, — сказал я.
Он посмотрел на меня непонимающе, и я понял, что сказал лишнее, и стал прощаться.
