и сел за стол не раздеваясь.
Мать посмотрела на меня и ничего не спросила.
Она поставила передо мной тарелку, села напротив и стала чистить картошку на завтра, и молчала минут пятнадцать.
— Мам.
— Что.
— Ты завтра Пашку покорми.
— Я его послезавтра кормлю.
— Корми каждый день.
Мать положила нож.
— У меня на каждый день не выходит. Ты пойми, я не жалею. У меня просто нет.
— Будет.
— Откуда?
— Людка отпустит со склада. На тебя запишет.
Мать посмотрела на меня долго.
— Ну ладно, — сказала она и снова взялась за нож.
Я поел.
— Мам.
— Ну что ещё.
— В феврале отчётное собрание.
Мать чистила картошку.
— Знаю. Каждый год в феврале.
— Я выступать буду.
Нож остановился.
Она подняла голову и посмотрела на меня, и смотрела, наверное, секунд пять, и за эти пять секунд у неё в лице прошло что-то, чего я не разобрал.
— Ну, — сказала мать.
И всё.
Она дочистила картошку, ссыпала её в кастрюлю, залила водой и убрала в сени.
Уже в дверях, не оборачиваясь, добавила:
— Отец бы выступил.
Дверь закрылась.
Я сидел за столом и слушал, как она гремит вёдрами в сенях, и грела печка, и в окне было темно и морозно, и я в тот вечер про себя решил окончательно.
Не пафосно решил. Просто перестал думать, идти или нет.
Осталось три месяца и одна вещь: собрать бумаги так, чтобы крыть было чем.
Глава 24
Зимой в мастерской работают не спеша.
Это единственные месяцы в году, когда над механизатором никто не стоит: до весны далеко, техника разобрана, и если ты сегодня не поставил гидроцилиндр, то поставишь завтра, и никто про это не спросит.
Я в ту зиму работал так же, как все.
А по вечерам сидел за столом с тетрадкой.
Тетрадок к декабрю у меня было три: рабочий журнал, прошнурованный и с номером, который мне в июне завизировала Зина; вторая — где я с сентября выписывал цифры из чужих бумаг; и третья, чистая, в которую я эти цифры перекладывал по порядку.
Порядок я придумал не сразу.
Сначала я хотел писать по темам: топливо, простои, премии, ферма. Потом понял, что так нельзя, потому что по темам получается жалоба, а жалобу читают полминуты.
И стал писать иначе.
Я стал писать по деньгам.
Не «на ферме падёж», а «падёж сорок семь голов, из них двадцать восемь оформлены вынужденным убоем, мясо сдано четвёртой категорией, недополучено столько-то». Не «премии маленькие», а «фонд девять тысяч четыреста, положение от семьдесят шестого года, распределение процентом от оклада, механизаторы получили четырнадцать процентов фонда при семидесяти процентах выработки».
Это заняло у меня декабрь и половину января.
Витька пришёл в мастерскую четвёртого декабря.
Пришёл как договаривались в сентябре: зимой машины стоят, шофёр три месяца бьёт баклуши, а Сомов его взял подсобным, потому что я поговорил и потому что Сомову было выгодно.
Первые две недели он таскал и подавал.
Потом стал спрашивать.
Спрашивал он неудобно и много: почему так, а не иначе, зачем эта прокладка, откуда ты знаешь, что тут износ. Мужики от него уставали. Я не уставал, потому что человек, который спрашивает, за зиму делается работником.
Двадцатого декабря он спросил не про железо.
Мы вдвоём мыли детали в керосине, у бочки, и он вдруг сказал:
— Слышь. Ты в феврале выступать будешь?
Я вытер руки.
— Кто сказал?
— Никто. — Витька полоскал шестерню. — Мужики говорят.
— Мужики.
— Ну.
Он вытащил шестерню и стал её разглядывать, хотя разглядывать там было нечего.
— Ты меня возьми.
— Куда взять?
— Куда-нибудь. — Он положил шестерню. — Я говорить не умею, я знаю. Я встать могу.
Мишка узнал в середине декабря и немедленно предложил план.
План был такой: собрать подписи.
— Подписи! — Он рубил воздух рукой. — Всей мастерской! И на стол ему!
— И что он с ними сделает?
— Как что⁈ Это ж коллектив!
— Он их положит в стол, а через месяц каждого по одному вызовет.
Мишка задумался.
— Тогда, — сказал он через минуту, — тогда надо этого… Кузьмина.
— Что Кузьмина?
— Ну. — Мишка неопределённо повёл плечом. — Подождать вечером.
— Миш.
— Я ж не всерьёз.
— Ты всерьёз.
— Ну наполовину.
Он посидел, ковыряя ногтем верстак.
— Петь.
— М.
— Мне двадцать восемь дали, — сказал Мишка. — Я не про деньги. Я про то, что я на доске висю, а мне двадцать восемь.
Он это выговорил и сам смутился.
— Ты меня в список не пиши, — добавил он. — Я если начну говорить, я такого наговорю. Ты мне просто скажи, когда вставать.
К Зине я пошёл в первую субботу января.
Пошёл к ней домой — в контору с таким не ходят, — и она открыла дверь в халате поверх платья, с полотенцем на голове, и посмотрела на меня так, что я едва не ушёл.
— Заходите.
В доме у неё было чисто и пусто. Стол, буфет, этажерка с книгами, швейная машинка под чехлом. На кухне сохли две чашки.
Крыльцо, кстати, не скрипело.
Мы сели за стол, и я выложил тетрадь.
Она читала сорок минут.
Читала не подряд — открывала, находила глазами, шла пальцем по строке и переворачивала. Ни разу ничего не спросила.
Потом закрыла и положила ладонь сверху.
— Откуда падёж?
— Матвеич.
— А расхождение по надою?
— Сычёва сама показала.
Зина потёрла лоб.
— Она с ума сошла.
— Она не сошла. Она мне прямо сказала: напишет правду — снимут в декабре.
— И это правда.
Зина встала и пошла ставить чайник, и я минуты три сидел один.
Потом она вернулась, села и выложила то, чего я не ждал.
— Дегтярёв написал заявление второго декабря.
Я поднял голову.
— Написал?
— Написал. — Зина смотрела на клеёнку. — Принёс в бухгалтерию, положил и ушёл.
— И?
— И оно у меня в столе.
Она подняла глаза.
— Я его не провела. Я его не зарегистрировала. По журналу входящих его нет. Он лежит у меня в среднем ящике с второго декабря.
Я молчал.
— Вы понимаете, что я сделала?
— Понимаю.
— Ничего вы не понимаете. — Она
