лежал Клюев. А теперь дома не пили. Дома был трезвый отец, который встаёт в семь и работает.
— Дома холодно?
— Ну.
— Не топите?
— Топим. — Пашка смотрел в пол. — Топим, дядь Петь, только у нас печка… она дымит, и батя её всё время закрывает рано, чтоб тепло держалось, и потом угарно. Мы форточку открываем.
— А дрова есть?
— Есть немного.
— Немного — это сколько?
Он не ответил.
Я сел на ящик напротив.
— Ты ешь дома?
— Ем.
— Что ел сегодня?
— Картошку.
— А ещё?
— Хлеб.
— А ещё?
Он молчал.
На следующий день я привёл его в сельпо после закрытия.
В сельпо стояли товарные весы — платформенные, с гирями, до ста килограммов, — на которых взвешивают мешки с сахаром.
Людка закрыла магазин в семь и осталась.
Она вернулась из райцентра в сентябре, с корочками товароведа и с тройкой по бухучёту, и работала теперь не продавцом, а вроде как заведующей, хотя должность так не называлась.
— А зачем? — спросила она, когда я объяснил.
— Надо.
— Петь, у меня весы товарные. Он же не мешок.
— Люд.
Она посмотрела на меня и пошла за гирями.
Пашка встал на платформу в носках, в брюках и в рубашке.
Я начал с пятидесяти.
Не хватило.
Добавил двухкилограммовую — не хватило. Добавил килограммовую — перевесило.
Пятьдесят два.
Я поставил обратно двухкилограммовую и полкило, и коромысло встало ровно.
Пятьдесят два с половиной.
— Всё? — Пашка спрыгнул. — Я пойду?
— Стой.
Он стоял.
— Ты весной сколько был?
— Сорок восемь.
— А ростом?
— Метр шестьдесят три. Меня в школе меряли, в сентябре — метр семьдесят.
Он выпрямился, когда это говорил.
Он вырос за лето на семь сантиметров, набрал четыре с половиной килограмма и был этим счастлив, а я стоял с гирями в руках и не знал, куда девать лицо.
Пятнадцатилетний парень ростом метр семьдесят, который восемь часов в день качает горн и таскает железо, должен весить шестьдесят пять.
— Дядь Петь, я пойду?
— Иди.
Он ушёл.
Людка стояла у прилавка и смотрела на меня.
— Плохо? — тихо спросила она.
— Плохо.
Она помолчала.
— У нас на складе комбижир есть. И сахар. Я могу…
— Не надо.
— Почему?
— Потому что он не возьмёт. — Я поставил гири на место. — И Степан не возьмёт.
Людка подумала.
— А если не им?
— В смысле?
— Если твоей маме. — Она вытирала прилавок, хотя он был чистый. — Она ж его через день кормит. Пусть кормит каждый день. А я ей отпущу.
Я стоял и смотрел на неё.
— Что? — Она подняла голову.
— Ничего.
— Ты чего смотришь-то?
— Ничего, Люд.
А через неделю я зашёл в кузню и остановился в дверях.
У наковальни стоял Пашка.
Один. Гуров сидел в стороне на чурбаке, курил и смотрел.
Пашка тянул скобу. Тянул неправильно — бил чаще, чем нужно, и заготовку держал слишком низко, — но тянул сам, от начала до конца, и когда сунул её обратно в горн, качнул мех ровно столько, сколько надо, и вынул вовремя.
Скоба вышла кривоватая.
Он посмотрел на неё, положил на наковальню, вздохнул и стал править.
— Егорыч.
— М.
— Он у тебя сколько уже?
— Третью неделю. — Гуров не вынул папиросу изо рта. — Я ему говорю: смотри. Он смотрит. Потом делает.
— И как?
Гуров поглядел на сына.
— Через год будет лучше меня, — сказал он.
Он сказал это без всякого выражения, как говорят про погоду, и я на секунду решил, что ослышался.
Пашка доправил скобу и бросил её в ящик.
Она легла к сорока другим, и я, честно говоря, не отличил бы её от остальных.
Семёныча вызвали в контору двадцать второго ноября.
Про это я узнал не сразу, а через день, и узнал случайно: Мещеряков обмолвился в курилке, что старика таскают.
— Куда таскают?
— В контору. Инвентаризация.
Инвентаризация к годовому отчёту — вещь ежегодная и обычно пустая. Но в этом году считали внимательно, потому что после уборки шли деньги, а после денег всегда считают внимательно.
И насчитали недостачу.
Недостача была не по складу и не по горючему. Недостача была по мастерской, за прошлый, восемьдесят первый год: в мае восемьдесят первого списали узлов и деталей на три тысячи двести рублей по акту.
Акт был. Акт лежал в бухгалтерии, подшитый и подписанный.
Подписей на нём было три: заведующий мастерской, главный инженер и член комиссии.
Членом комиссии стоял Дегтярёв И. С.
Иван Семёнович Дегтярёв. Семёныч.
А деталей никаких списано не было.
Точнее — списаны они были на бумаге, а физически ушли неизвестно куда, и выяснять это через полтора года никто не собирался, потому что выяснять пришлось бы про Тимофеева, а Тимофеев главный инженер.
Значит, нужен был человек.
Я это понял ещё до того, как узнал подробности, потому что механику знал: когда в отчёте дырка, её не закрывают правдой. Её закрывают фамилией.
Собрали в кабинете председателя двадцать четвёртого.
Я туда не входил, я стоял в коридоре, потому что привёз в контору документы по мастерской и остался ждать Сомова.
Дверь была неплотная.
Слышно было не всё, но достаточно.
Говорил председатель. Говорил спокойно и без злобы, и смысл был такой: акт подписан, подпись Дегтярёва стоит, деталей нет, сумма три тысячи двести, и дальше два пути — либо материальная ответственность, либо человек по-хорошему пишет заявление и уходит на пенсию, ему шестьдесят восемь, и вопрос закрывается сам собой.
Тимофеев произнёс две фразы: что подписи членов комиссии носят удостоверительный характер и что он лично при осмотре не присутствовал.
Потом говорил главный бухгалтер, про то, что дырку надо закрывать до годового отчёта.
Потом стало тихо.
Я стоял в коридоре и ждал, что скажет Семёныч.
Семёныч не сказал ничего.
Он не сказал ни слова — ни в защиту, ни против, — и я это понял по тому, что после паузы снова заговорил председатель, уже другим тоном, довольным.
А в кабинете, кроме них, был ещё один человек.
Я узнал об этом, когда дверь открылась.
Из кабинета вышли четверо, и последним вышел Ситников, Илья Захарович, — секретарь парткома, пятьдесят четыре года, двадцать лет на этой должности, тихий человек в костюме,
