что дорога была одна.
Они грузились минуты три.
Зина села сзади, с папкой на коленях, и в окно не посмотрела.
УАЗ ушёл на угор.
Лапин стоял на крыльце конторы и смотрел им вслед, и я подошёл и встал рядом, и мы оба некоторое время молчали.
— Виктор Андреич.
— М.
— А премии когда?
Лапин помолчал.
— Обычно в октябре, — сказал он. — По итогам года. После расчёта с районом.
— А в этом году?
— А в этом году, — Лапин достал папиросы, — я тебе, Лыткин, ничего сказать не могу.
Он закурил.
— Ты, главное, никому не обещай, — добавил он.
— Я и не обещаю.
— Обещаешь. — Лапин глянул на меня искоса. — Ты не словами. Ты видом.
Он докурил, затоптал папиросу о ступеньку и ушёл в контору.
Вечером я лежал и не мог заснуть.
Уборка кончилась. Всё, чего я хотел с апреля, было сделано: комбайны вышли, зерно уехало, люди работали как надо, и Мишку повесили на доску, и Гуров пятьдесят четвёртый день трезвый, и Пашка вырос на пять сантиметров.
И я всё лето ждал беды.
Я ждал её с дождём — дождь пришёл и ушёл. Я ждал её с барабаном — барабан подняли за семнадцать часов. Я решил тридцатого августа, что просто склеил в памяти два разных года.
А теперь лежал и понимал, что беда не про дождь и не про барабан.
Я до сих пор не помню, что было в ту осень.
Помню, что была осень, и что-то в селе тогда сдвинулось, и после этого всё пошло вниз, и вниз оно шло следующие десять лет. Не помню, с чего началось. Не помню даже, был ли я при этом.
Но помню, что в райцентр тогда тоже кто-то ездил с папками.
Глава 21
Сентябрь после уборки — самое спокойное время в году.
Хлеб уехал, гнать некуда, а зябь пахать можно и до снега. Тракторы ходят по стерне без всякой нервотрёпки, солому возят к фермам, копают колхозную картошку, и всё это делается со скоростью, от которой в августе схватило бы сердце.
Я вернулся на свой ДТ и пахал зябь.
Работа медленная и мне подходящая: восемь часов один, плуг сзади, чайки за плугом, и никто ничего не требует. Я за две недели, кажется, впервые с апреля выспался.
Пашка первого сентября пошёл в девятый класс.
Он пошёл туда с таким лицом, будто его ведут сдаваться. В мастерской он теперь появлялся к четырём, отсиживал уроки и бежал, и я его два раза заворачивал домой делать алгебру, и он оба раза сказал, что сделает, и оба раза не сделал.
— Пашка.
— Да сделаю я.
— Ты мне это в среду говорил.
— Дядь Петь, ну там же ничего не задают.
— Тетрадь покажи.
Он тетрадь не показал, а на следующий день принёс её сам, без напоминания, и сунул мне под нос молча и с вызовом.
В тетради было сделано.
Сделано плохо, но сделано.
Колхозную картошку копали с двадцатого по двадцать третье.
Копали всем селом, как копают везде: контора закрывалась, ферма оставляла дежурных, школу отпускали с третьего урока, и на поле выходило человек полтораста.
Трактор с копалкой идёт по рядку и выворачивает борозду наизнанку. За ним по обе стороны идут люди с вёдрами и корзинами и собирают. Норма — рядок на человека, но норму никто не считает, потому что считать её невозможно.
Погода стояла хорошая, сухая, и оттого копали почти весело.
Бабы шли шеренгой и переругивались через борозду. Пацаны из школы устроили войну картошкой и получили от учительницы. Мишка нашёл клубень величиной с два кулака, носил его весь день и показывал каждому, и к вечеру этот клубень видели человек восемьдесят.
— Ты его посади, — посоветовал Твердохлеб.
— Я его съем.
— Ты его посади, дурак. Он же сортовой.
— Он не сортовой, он просто большой.
Спор про этот клубень тянулся два дня.
Обедали на поле, у костров, печёной картошкой — той же самой, только что выкопанной, — и это была, наверное, последняя по-настоящему хорошая неделя того года.
Про премию в селе говорили весь сентябрь.
Говорили спокойно и с удовольствием, как говорят про то, что уже почти в кармане. Считали, спорили, вспоминали семьдесят третий и семьдесят восьмой, и с каждым пересказом суммы росли.
Мишка дошёл до полутора тысяч.
— Ты пойми, — объяснял он мне на зяби, приехав зачем-то в поле на велосипеде. — Мы ж план перекрыли на девятьсот тонн. Девятьсот! Сверхплановое идёт по полуторной цене. Это ж сколько денег?
— Это много денег.
— Ну!
— Только они не наши.
Мишка посмотрел на меня непонимающе.
— Как не наши? Мы ж намолотили.
Объяснять я не стал.
Не потому, что не хотел, а потому что сам ещё не знал, как оно устроено, и знал только, что у меня в животе нехорошо с той самой субботы.
Правление собралось двадцать четвёртого сентября.
Ведомость вывесили в понедельник, двадцать седьмого, в коридоре конторы, у бухгалтерии, на том же щите, где вешают приказы.
Я подошёл к этому щиту около двух.
У щита стояло человек шесть.
Стояли молча — вот что я запомнил в первую очередь. Шесть мужиков стоят у стены и читают бумагу, и никто ничего не говорит.
Я протолкался и стал читать.
Бумага называлась «О премировании работников по итогам уборки урожая 1982 года». Фамилии шли по алфавиту, тремя колонками: фамилия, должность, сумма.
Я нашёл себя внизу второй колонки.
Лыткин П. С., тракторист — 62 ₽
Я перечитал два раза.
Потом пошёл вверх по списку.
Гуров С. Е., кузнец — 15. Загорулько М. — 28. Журавлёв В. — 35. Мещеряков И. А. — 40. Дудник Н. — 85, и это было больше всех среди механизаторов, и это получил человек, намолотивший тысячу двести сорок тонн, больше любого комбайнёра в районе.
Потом шла третья колонка.
Кузьмин А. Ф., заведующий нефтехозяйством — 200. Лобанов И. С., бригадир — 180. Тимофеев А. И., главный инженер — 250. Пыжов Г. В., инженер по снабжению — 90.
Главный бухгалтер — 220.
Я стоял и считал в уме, потому что руки надо было чем-то занять.
По всей ведомости выходило тысяч девять с половиной.
Девять с половиной вместо двадцати пяти.
Первым заговорил Твердохлеб.
— Пятнадцать.
Все
