Я к ней ходил.
Тут он первый раз перестал улыбаться.
— Ты к Кольцовой ходил?
— Ходил.
— И что она?
— Она сказала, что единица в штатном расписании стоит, фонд по ней третий год закрывается на общие работы, и что она это проведёт хоть завтра, если будет приказ. — Я помолчал. — А приказ подписывает председатель по представлению главного инженера.
Сомов откинулся на стуле и стал разглядывать потолок.
— Тимофеев не подпишет, — сказал он потолку.
— Подпишет.
— С чего это?
— С того, что у него в сводке сорок процентов, а в мастерской два комбайна. И первого августа с него спросят.
Сомов долго молчал.
Потом встал, снял с гвоздя ключ и пошёл к железной двери, и я пошёл за ним, и он открыл, и я увидел эту кладовку изнутри.
Там было хорошо.
Там на стеллажах лежало то, чего не было в районе: ремни в промасленной бумаге, цепи в заводской смазке, подшипники в коробках, два полотна наклонной камеры, коробка сегментов и — отдельно, на верхней полке, как икона, — гидроцилиндр.
— Шесть, говоришь.
— Шесть.
— Четыре, — сказал Сомов. — И два в августе.
— Фомич.
— Четыре, Петя. — Он взял ремни и понёс их к двери. — Больше не проси, у меня самого четыре.
Я взял ремни.
— И цепь.
— Ка-акую цепь?
— Втулочно-роликовую. Метров пять.
Сомов посмотрел на меня почти с нежностью.
— Совести у тебя нет, — сказал он и полез за цепью.
Тимофеев пришёл в мастерскую в среду.
Я к тому времени работал там уже неделю: Лобанов меня отдал с бригады сам, без единого слова, — что означало, что ему сверху сказали, а он не стал спорить.
Главного инженера я до этого видел два раза, оба на планёрке.
Вблизи он оказался не таким толстым, как мне запомнилось. Просто крупный, с одышкой, в рубашке с короткими рукавами и с папкой под мышкой.
Он прошёл по мастерской, посмотрел, ни с кем не поздоровался и остановился у моего комбайна.
Я в это время сидел верхом на молотилке и заводил цепь.
— Лыткин?
— Я.
— Слезь.
Я слез.
Тимофеев стоял, заложив руку с папкой за спину, и смотрел мимо меня.
— Ты у нас теперь и в мастерской.
— Временно.
— Временно. — Он покивал. — Ты знаешь, что у меня в мастерской есть заведующий?
— Знаю.
— И что распределяет работы он?
— Знаю.
— А чего тогда ты тут ходишь и распоряжаешься?
Отвечать было нечего, потому что он был кругом прав.
— Виноват.
Тимофеев, кажется, ждал другого и на секунду сбился.
Он потоптался, обошёл комбайн и вдруг остановился у жатки.
Жатка была снята и стояла на козлах, и я с неё второй день не мог снять шкив вариатора — он сидел намертво, съёмник его не брал, а бить кувалдой по валу я не хотел.
Тимофеев посмотрел на шкив.
— Не идёт?
— Не идёт.
— Съёмником?
— Трёхлапым. Лапы соскакивают.
Он поставил папку на верстак.
— Дай сюда.
И следующие двадцать минут я смотрел, как главный инженер колхоза «Заря», который весь сев просидел в кабинете, работает руками.
Он не стал бить. Он попросил две пластины, подложил их под лапы, залил в стык керосин, велел подождать и всё это время не отпускал съёмник — подтягивал винт на четверть оборота, стучал по нему через медяшку торцом молотка и снова подтягивал.
— Оно от удара идёт, — сказал он мне, не оборачиваясь. — Не от силы. Ты его силой не сдёрнешь, у тебя лапы разогнутся.
— Понял.
— Ты вообще откуда такой взялся, — проговорил Тимофеев рассеянно, подтягивая винт.
Шкив сошёл с хлопком.
Тимофеев выпрямился, посмотрел на него, положил на верстак и вытер руки о тряпку, и было у него в этот момент лицо совершенно другого человека — довольное, лет на пятнадцать моложе.
Это продолжалось секунды четыре.
Потом он вспомнил, кто он такой, взял папку и сказал ровным голосом:
— Значит так. Готовность по мастерской я лично беру под контроль. Сомову скажешь, чтобы к пятнице сделал график по каждой машине, пофамильно.
— Скажу.
— И вот ещё что.
Он открыл папку.
— Мне Сомов принёс представление. На кузнеца.
— Ага.
— Гуров Степан Егорович. — Тимофеев смотрел в бумагу. — Который пьёт.
— Который кузнец.
Тимофеев посмотрел на меня поверх бумаги.
— Ты за него ручаешься?
Тут надо было решать быстро.
— Нет, — сказал я.
— Как нет?
— Так. За человека, который пьёт, ручаться нельзя. Я вам вру, если скажу, что ручаюсь.
— И что мне тогда с этим делать?
— Подписать. — Я вытер руки. — И вписать в приказ, что при первом невыходе он снимается без разговоров. Тогда вы ничем не рискуете, а мастерская получает кузнеца.
Тимофеев постоял.
Потом закрыл папку и ушёл, не сказав ни слова, и я минут десять был уверен, что всё испортил.
Приказ он подписал в пятницу.
Про то, что Тимофеев когда-то был инженером, я узнал в тот же вечер, в курилке.
— А как же. — Мещеряков затянулся. — Он же с завода. Он в Барнауле на заводе работал, потом сюда.
— Давно?
— В шестьдесят восьмом приехал.
— И чего?
— И ничего. — Мещеряков смотрел в землю. — Тут же не завод. Тут ты хоть головой об стенку, а фонды в районе.
Он помолчал.
— Он лет пять бился. — Мещеряков затоптал окурок. — Потом перестал.
Степан вышел в понедельник в восемь ноль пять.
Пришёл серый, с трясущимися руками, ни на кого не глядя, снял с гвоздя фартук, который висел там с семьдесят девятого, и надел.
К обеду он растопил горн как следует.
Первое, что он сделал, — не поковку. Он два часа приводил в порядок инструмент: разложил, отбраковал, три молотка перенасадил, наковальню протёр и осмотрел, как смотрят лошадь.
Работать он начал во вторник.
Во вторник к вечеру у него на столе лежали четырнадцать лап культиваторных, оттянутых и закалённых, и Сомов ходил вокруг этого стола и трогал их пальцем.
Пашка качал мех.
Он качал мех восемь часов подряд и был при этом до такой степени счастлив, что на него было неловко смотреть.
Гуров ему за весь день сказал слов десять, и все по делу.
