что у неё разбит палец на сцепке, и что палец надо взять в мастерской, а мастерская в воскресенье закрыта, и что Семёныч, наверное, знает, у кого есть.
Потом докурил, кинул окурок в бочку и пошёл спать.
Утром я встал в четыре, как все.
Глава 16
Веру хоронили в понедельник, двадцать восьмого июня.
День был жаркий и совершенно безветренный, и это оказалось хуже всего, потому что в такой день всё слышно: как несут, как скрипят носилки, как под ногами шуршит.
Народу вышло много. Гроб несли от дома до кладбища на руках — километра полтора, в гору, — и меняли несущих трижды, и я нёс на третьей смене, с левой стороны, вторым.
Плакали негромко.
На кладбище говорил Лапин, потому что больше говорить было некому: председатель уехал в район, а от фермы вышла Сычёва и заплакала на второй фразе. Лапин сказал коротко и без вранья — что работала на ферме одиннадцать лет, что была безотказная, что остались двое.
Потом закапывали.
Потом стояли.
Брат приехал из Абакана к самым похоронам, на попутке, с одной сумкой.
Мужик лет сорока пяти, невысокий, сухой, с тёмными от солнца руками. Он всё делал молча и правильно: помог с гробом, дал денег, сходил с Пахомовым куда надо, и я ни разу не видел, чтобы он сел.
Детей он увёз в среду, утренним автобусом.
Я в это время шёл в мастерскую и попал на площадку случайно.
Мальчик сидел на чемодане и держал на коленях мешок. Оля стояла рядом и держалась за ручку чемодана обеими руками, и на ней было надето лишнее — кофта поверх платья, хотя было двадцать пять градусов, — так одевают дети, когда собирает не мать.
Провожать пришли человек десять баб.
Они всё пытались что-то дать в дорогу — узелки, кулёчки, банку, — и брат каждый раз коротко кивал и брал, и в конце концов у него в руках оказалось столько, что он не мог влезть в автобус, и Клавдия из сельпо всё это отобрала и внесла сама.
Автобус ушёл в семь минут седьмого.
Я стоял и смотрел, как он идёт на угор, и это был тот же самый автобус, на который я двадцать дней назад заносил чемодан.
Село отходило тяжело.
Работа шла — сенокос кончать надо было в любом случае, — но шла не так. Люди делали своё и почти не разговаривали, а если разговаривали, то о деле, и это продолжалось дней десять.
К середине июля отпустило.
Не потому, что забыли: просто пришла жара под тридцать, а следом — комбайны, а к комбайнам никто не был готов.
А Степан Гуров запил.
Он держался ровно до похорон. На похоронах не пил. А на второй день после них его видели у магазина в одиннадцать утра, и дальше пошло по нарастающей.
Пили они втроём — Гуров, Гошкин собутыльник по фамилии Клюев и ещё какой-то мужик с центральной, — и пили не празднично, а как работу работают: с утра, молча, до вечера.
Про это мне сказал Мишка.
— Егорыч-то опять.
— Знаю.
— Ты б сходил, что ли.
— И что я ему скажу?
Мишка пожал плечами.
— Не знаю. Ты умный.
Пашку я нашёл в мастерской в четверг, в первом часу ночи.
Я туда пришёл не за ним. Я пришёл забрать свой ключ на тридцать два, который забыл на верстаке, и увидел, что в дальнем углу, где стоит горн, что-то лежит.
Там лежал матрац.
Не матрац даже — старый ватник, сложенный вдвое, и поверх мешковина, и на этом всём спал Пашка, свернувшись, лицом к стене.
Рядом на ящике стояла кружка, лежал огрызок хлеба и книжка.
Я постоял, вышел и покурил на улице.
Потом вернулся и разбудил его.
Он проснулся мгновенно, как просыпаются те, кто спит не дома, — сел, посмотрел на меня и сразу стал собирать мешковину.
— Я сейчас уйду.
— Сиди.
— Дядь Петь, я не…
— Пашка. Сиди.
Он сел обратно и уставился в пол.
— Давно?
— Что давно?
— Тут спишь давно?
— Не. — Он подумал. — Восьмой день.
— А дома чего?
Он не ответил.
— Пашка.
— Там Клюев ночует, — выговорил он наконец. — И этот, второй. Они на полу спят. И батя.
— Понял.
Я сел на ящик напротив.
Мне очень хотелось сказать ему что-нибудь — вот прямо руки чесались. И я довольно ясно понимал, что любая фраза, которую я сейчас произнесу, будет фразой из тех, которые говорят взрослые, чтобы самим стало легче.
— Ты ешь-то?
— Ем.
— Что ешь?
— Ну… хлеб.
— Пойдём.
— Куда?
— К нам. Мать пирог пекла, он всё равно засохнет.
Пирога не было. Мать в тот день ничего не пекла.
Но она открыла дверь в половине второго ночи, посмотрела на Пашку, посмотрела на меня, ничего не спросила и полезла в подпол за молоком.
Он поел и ушёл, и мать закрыла за ним и постояла у двери.
— Через день пусть ходит, — сказала она в темноту. — Не каждый, а через день. Чтоб не как милостыня.
С тех пор он и ходил через день, и мать при нём ни разу не заговорила ни про его отца, ни про Тюриных, ни вообще ни про что, кроме еды.
А про то, что стало со Степаном Гуровым в первой жизни, я не помню совершенно. Ни года, ни как. Он у меня в памяти просто кончается: был человек — и нет человека, и даже пустого места не осталось.
К Степану я пошёл в субботу утром.
Пошёл трезвый, злой и с расчётом, потому что за три дня успел всё продумать и понимал, что жалеть его нельзя ни в коем случае: жалели его уже все, кому не лень, два года подряд, и результат был налицо.
Он сидел во дворе на чурбаке.
Двор у Гуровых был запущенный, с бурьяном вдоль забора, но горн под навесом стоял чистый, и это меня в своё время удивило и удивляло до сих пор.
— Егорыч.
Он поднял голову. Соображал он секунды три.
— А. Петя.
— Разговор есть.
— Садись.
Я не сел.
— Ты кузнец?
Он посмотрел на меня мутно.
— Чего?
— Ты кузнец или кто?
— Ну… — Степан пожал плечом. — Был.
—
