на трёх штуках выкрошены зубцы.
— Ну.
— Что «ну»? Она у тебя не режет, она мнёт. Ты по низу посмотри, где вчера прошёл: половина стоит примятая.
Гнидин сходил, посмотрел и вернулся с непонятным лицом.
— Так а чего делать?
— Точить. Три штуки менять.
— Так а где взять?
— В мастерской ящик стоит, там их полно, ржавых. Я видел.
Точили мы на наждаке до семи, а клепал я сам, потому что Гнидин заклёпку расклепал криво и сегмент повело. Заклёпки, кстати, были не заклёпки, а нарубленные гвозди, но держали нормально.
Когда МТЗ ушёл в первый прокос, за ним осталось совсем другое.
Трава не ложилась мятой полосой, а падала, срезанная, и валок был ровный и лежал как надо.
Гнидин остановился, слез, прошёл вдоль валка метров тридцать и вернулся молча.
— Ты чего? — спросил я.
— Ничего.
Он сел в кабину и поехал дальше, а обедать в тот день сел рядом со мной, чего раньше никогда не делал.
К девяти на лугу было народу как на демонстрации.
Косилка шла по гривам. По низинам, куда ей было не заехать, косили руками — там стояла осока и таволга, и сырой торф под ногой пружинил. Бабы гребли деревянными граблями, в косынках, повязанных от солнца по самые брови. Пацаны таскали копны на волокушах.
Я косил в логу.
Лог был неудобный, косогором, и трава в нём стояла густая и высокая, и это была самая приятная работа из всех, какие я делал за две жизни.
Идёшь. Замах от бедра, пятка по земле, шаг под левую. Трава сходит с полотна с шорохом, ложится налево ровным валком, и от неё поднимается запах, от которого дуреешь: сок, пыльца, разогретая земля.
Через каждые двадцать минут — брусок. Достал из бабки за поясом, прошёл по жалу восемь раз с одной стороны, четыре с другой, попробовал ногтем, пошёл дальше.
Пот шёл ручьём. Рубаху я снял на втором часу.
К одиннадцати меня достал паут.
Паут — это овод, и он в июне на сибирском лугу главное животное. Он садится на спину бесшумно, и ты его не чувствуешь, пока он не начинает жрать, а жрёт он так, что дёргаешься всем телом.
Мишка воевал с паутами лично.
— У-у, сука! — Он лупил себя по плечу. — Петь, они меня любят.
— Тебя все любят.
— Не, ну ты глянь. — Он показал ладонь с раздавленным. — Он с ноготь! Он с ноготь, Петь!
— Мелкий.
— Это мелкий⁈ У нас за Кривым логом такие летают — с воробья.
— С воробья?
— Ну не с воробья. — Мишка подумал. — Со скворца.
Пашка порезался в первый же день.
Он точил косу, как я показывал, и на восьмом движении съехал большим пальцем на жало.
Порез был длинный, но неглубокий, и крови из него шло много, и Пашка стоял и смотрел на свою руку с тем спокойным ужасом, с каким пятнадцатилетние смотрят на собственную кровь.
— Дай сюда.
Я замотал ему палец чистой тряпкой, оторванной от подола рубахи, и перетянул леской.
— Больно?
— Не.
— Врёшь.
— Не.
Он посидел минуту и полез обратно за косой.
— Стой. Смотри ещё раз.
Я взял брусок.
— Ты его ведёшь как? Ты его ведёшь плашмя и тянешь на себя. Не тяни. Ты веди от пятки к носку, вот так, и держи вот такой угол… не знаю, градусов двадцать. Меньше, наверное. Короче, чтоб он шёл по фаске, а не на неё.
— А если по фаске не идёт?
— Тогда у тебя коса тупая совсем и её отбивать надо.
— А как понять?
— На звук.
Пашка посмотрел на меня.
— Как на звук?
— Ну… — Я почесал шею. — Тупая шаркает. Острая — звенит. Ты услышишь.
Он не услышал ни в тот день, ни на следующий, а на третий услышал.
Степан Егорыч приехал на луга во вторник.
Приехал сам, никто его не гнал: кузнец на сенокосе не нужен, а он пришёл с косой, встал в ряд и пошёл.
Косил он так, что я бросил свой прокос и смотрел.
Он не махал. У него шло от корпуса, коса ходила у самой земли, и валок за ним ложился ровный, как отбитый шнуром.
— Егорыч.
— Что.
— Ты где так научился?
— Нигде. — Он не обернулся. — Батя гонял.
Он дошёл до конца прокоса и сел на кочку.
Руки у него подрагивали.
— Ты давно не?..
— Одиннадцать дней. — Степан не стал дожидаться конца вопроса. — Ты ж это хотел спросить.
— Это.
— Одиннадцать. — Он разглядывал свои ладони. — Ты, Петя, не радуйся раньше времени.
Пашка косил через два прокоса от него и всё оглядывался.
В обед сидели в тени под тальником, вдоль всего берега.
Обед привозили на телеге в бидонах: суп с мясом, каша, хлеб, огурцы, две фляги кваса и одна с водой. Бабы садились отдельно, мужики отдельно, а пацаны носились между и таскали хлеб.
В среду бабы поругались из-за граблей.
Грабли были колхозные, деревянные, двадцать две штуки на тридцать человек, и четыре из них были хорошие, с целыми зубьями. За хорошие шла война.
Кузнецова обвинила Сорокину в том, что та прячет грабли в тальнике, а утром достаёт.
Сорокина в ответ вспомнила восемьдесят первый год и какое-то ведро.
Дальше выяснилось, что ведро было ни при чём, а при чём курица, и курицу эту, оказывается, помнят до сих пор, и тянется всё с семьдесят девятого.
Мужики слушали с наслаждением.
— Ты слушай, — шептал Мишка. — Сейчас про мужа будет.
Про мужа было.
Разняла их моя мать: подошла, взяла две пары граблей и унесла в телегу, и обе замолчали и пошли за ней.
После обеда лезли в речку.
Речка была мелкая, по грудь, вода в ней в июне уже нагрелась, и в омуте под ольхой купалось человек двадцать, и оттуда стоял визг, потому что там же купались бабы, только чуть ниже по течению, и это разделение соблюдалось строго, но не идеально.
А кто-то в первый же день утопил чужие сапоги.
Сапоги были Твердохлеба, кирзовые, стоявшие на берегу. Их нашли на дне через час, вытащили, вылили воду, и Твердохлеб ходил в них до вечера мокрый и молчал так выразительно, что всем было неловко.
Кто утопил
