выбирать из меню – потому что меню нет. Просто скажите – нам на четверых. И ждите.
Вокруг будут ходить люди, задевая вас авоськами, рыбьими хвостами, цепкими любопытными взглядами. Под столом обязательно сядут в ожидании коты. Они не голодные, им просто нравится лениво посматривать на вас, иностранцев, и ждать момент, когда цивилизация наконец разожмет свои стальные челюсти и выплюнет вас в здесь и сейчас, где нет трафиков, графиков, отчетов, курса, плана, развития, стратегии, продвижения, челленджа, симметричного ответа и прочего. Но есть вы изнутри.
Этот момент обычно происходит не сразу.
Сначала вы чувствуете себя скованно – здесь все не так, как мы привыкли. Тут нет скатертей, нет официантов, нет сервиса. Но точно есть антисанитария. Коты немыты, голуби периодически испражняются, задевая крыльями вашу голову. Воробьи норовят сесть на тарелку. Если вам мало птичьего помета – сверху на вас будет капать со свежевыстиранного белья. Где бы вы ни присели отдохнуть на Сицилии, на вас всегда будет капать вода с чьих-то панталон, проверено.
Но потом вам принесут Piatto siciliano. За красивым названием скрывается потертое временем огромное, как стол, блюдо. Из него лет пятьдесят вкусно ели до вас. И на нем будет все, зачем вы приехали на этот остров.
Сначала еду надо рассмотреть. Сыры, как новорожденные, так и выдержанные несколько лет, мясо, оливки, джемы и соусы. Любовь к искусству у жителей Сицилии в крови. И если ребенку Этны не достались кисти, будьте уверены, он нарисует шедевр сыром и ветчиной. Когда вы рассмотрели еду, понюхайте большой пакет свежеиспеченного хлеба из дровяной печи. Он не поместится на столе, вам его поставят прямо на стул рядом. Этот запах хлеба, в котором травы, костры, закаты, камышовые крыши и зола жаровен мигом превратят вас в маленького мальчика или девочку. И вы будете озираться, где же ваша бабушка? Это работает со всеми, даже с теми, у кого никогда не было бабушки и кто родился уже взрослым.
А еще пригубите вино из бокала. Он будет обязательно тонкого стекла. Потому что рынок, коты, пыль и вот это все вокруг – еще не повод пить вино из абы чего. Как война не повод отказываться от радости, а смерть – от жизни.
Дальше рассказывать уже сложно. Скорее всего, после ланча вы обнаружите себя в лавке, где на ломаном английском, а также итальянском, языке жестов и улыбок вам будет рассказана история всей семьи, начиная с прапрадедушки. Вам подарят копченую моцареллу и мед, нальют еще вина, пригласят приехать, когда зацветут розы у храма Аполлона.
Вы пообещаете и в следующий раз перестроите планы, перечеркнете графики, обманете трафики и снова приедете на грязный громкий рынок, чтобы есть сыр и пить вино.
Проверено.
У зеркала
Сижу с кошкой Валлеттой перед зеркалом, думаю, как несправедливо устроена жизнь.
Что котику харизма, то женщине расстройство.
Вот мы с Валлетточкой обе одинаково округлые, но почему-то это украшает только котика. По мне же плачут спортзал и диета.
Кошачья шерстка – предмет гордости и любования. Гладкая, блестящая и густая – результат дорогого корма, витаминов и ежедневного вылизывания. Моя шерсть на ногах, увы, приносит только расходы и мучения горячим воском.
Усы, знаете, тоже предмет неоднозначный. У Валлетточки они белые и пышные, источник зависти и восхищения. Их удобно мыть языком. Мои же пара волосков на верхней губе маниакально преследуются косметологом. А попытки достать языком до носа еще в детстве карались неодобрительным взглядом мамы.
Уши моей кошки по-королевски большие, из них красивой бахромой растет шерсть. Меня всем этим природа обделила, и, пожалуй, спасибо ей большое.
Валлетточке можно спать на подоконнике сколь угодно долго в любое время суток и подолгу наблюдать за мухами, которые ползают по стеклу. Подобные действия от меня обычно порицаются обществом.
Чтобы покорить всех гостей, котику надо всего лишь улечься в красивой позе посреди комнаты и начать мыться. Если я так сделаю, гости вызовут врача.
Собственно, мой вопрос: что надо сделать в этой жизни, чтобы уже в следующей стать домашней кошкой? Я считаю, что очень хорошо умею есть, спать и отращивать шерсть. Не хуже Валлетты. А орать дурным голосом в 5 утра, так и быть, обязуюсь научиться.
Игорь
У нас сегодня влажно и ветрено, идет циклон. Небо низкое, висит клочьями шерсти, можно утереться им при желании. Я в такую погоду маюсь и хандрю. Будь я на N-цать килограммов легче – улетела бы с ветром, как сорванные с сушилки трусы, в сторону Италии до самых Альп. Где сидела бы в высоте и пустоте, пока вся влага, тоска, мысли и страхи не потекли б горными ручьями прочь, оставив мне только сухое звонкое дерево моего тела.
В один из таких дней в прошлом я и встретила Игоря. Помню, шла мимо цветочной лавки, где он стоял, прислонившись к стене. Во время циклона моя эмпатия воспаляется до предела. Среди заносчивых идеальных лилий, острых на язык драцен, орхидей-мажоров он выглядел сложным подростком из интерната, который уже достаточно видел в жизни, чтобы понимать: его никогда не возьмут в семью. Несуразный, вихрастый – ни формы, ни содержания. Колючий хаос в горшке. Держался поодаль от остальных растений – возможно, его просто не донесли до помойки. Игорь продавался по цене собственного горшка, который был ему откровенно мал, как детсадовские штаны шестикласснику.
Надпись на нем скупо и безлично гласила: Asparagus falcatus.
Я схватила его, не дождавшись чека, и прямо у машины лила и лила воду на черствую землю, будто обливала умирающее от жажды животное. Дома обнаружилось, что земли в его горшке практически и не было. Там ничего не было, кроме каменного корня, спрессованного до такой степени, что пластик пришлось разрезать.
Игорь лежал на полу, маленький, растерзанный, шипастый, а я гладила колючие, рвущие перчатки стебли и шепотом, дабы не пугать семью, уговаривала его потерпеть.
Первый месяц Игорь молчал. Он спокойно стоял в новом горшке и с благодарностью пил воду, но ни один лист не увеличился ни на сантиметр. Ему были одинаково безразличны солнце и полутень, сквозняки и кошачьи поползновения. Я не лезла ему в душу.
Через месяц Игорь выбросил новый стебель. Через два – распушился, как одиннадцатиклассник на выпускной. Колючки стали злее и тверже, юноша играл мускулами и наращивал мощь. В отличие от своих изнеженных сводных братьев по подоконнику, он обманчиво не требовал
