не было.
Мохаммед Реза Пехлеви — тридцать пятый шахиншах Ирана — правил страной с 1941 года. Человеком он был амбициозным и даже мечтательным, а власть его казалась абсолютной и вечной. Но ситуация стала ухудшаться в 1970-х годах, когда он, заручившись поддержкой США, решил примерить на себя роль «жандарма Персидского залива».
Дела у него в этот момент шли прекрасно — после кризиса 1973 года произошло четырёхкратное повышение цены на нефть. На этом фоне шах планировал ускоренную модернизацию страны, но попал в ловушку, как говорят, «ресурсного проклятия». В стране началась «безудержная инфляция, растущие как грибы трущобы, беспорядочные и непродуктивные расходы распространённой повсеместно коррупции». Недовольство «верхами» росло на всех уровнях власти и среди населения.
Одним из главных критиков шаха Реза Пехлеви был уважаемый в народе священнослужитель — аятолла Рухолла Хомейни. Будучи в изгнании с 1964 года, к 1965-му он обосновался и жил в соседнем Ираке.
Поздними вечерами, когда толпы паломников уже покидали мечеть имама Али в Эн-Нааджафе, Хомейни рассказывал желающим длинные лекции о просемитском заговоре Пехлеви. Аргументы изобретались, судя по всему, буквально на ходу — например, что шах заказал портрет вождя всех шиитов имама Али, где тот изображен голубоглазым блондином, потому что хочет, чтобы Ираном завладели американские христиане, и всё в этом духе[39].
К святилищу имама Али в Ираке иранцам было не так-то просто попасть — квота составляла всего тысячу двести человек в год. Но этого оказалось достаточно, чтобы буквально заполонить рынки Ирана кассетами с записями Хомейни под маркой «Соханрани мажаби», что значит — религиозная лекция.
Шах запретил бы и эти кассеты, но вот президент США Джимми Картер требовал от него начать демократические реформы, а не душить «свободу слова». Так что только за 1978 год на рынках Ирана было продано более ста тысяч кассет с лекциями Хомейни, а его обвинительные речи, полные конспирологии и призывов к свержению шаха, услышали миллионы иранцев.
В качестве «идеологически выверенного ответа» министр информации Дарюш Хомаюн опубликовал в старейшей газете Ирана «Эттелаат» программную статью, которая называлась «Чёрно-красный империализм». В ней он обвинил аятоллу во всех смертных грехах — в сговоре с Советским Союзом, сотрудничестве с британской разведкой и даже в гомосексуализме.
Реакция иранцев, которые как раз в этот момент очень сочувствовали аятолле из-за трагической гибели его старшего сына, была бурной. 9 января 1978 года на улицы вышло более четырёх тысяч студентов, которые требовали от правительства опровержения провокационной публикации. Но армия жестоко подавила это выступление, что, в свою очередь, запустило целую лавину протестов — за следующий год в них приняло участие 11 % иранцев.
Так что к январю 1979 года бежать из Ирана пришлось уже самому шаху, а вот Хомейни, напротив, триумфально вернулся на родину. Миллионы людей со слезами на глазах встречали на улицах своего духовного лидера. Через четыре месяца иранцы единодушно проголосуют на референдуме за объявление Ирана исламской республикой.
Удивлению «западных партнёров» и тогда не было предела. Годом ранее Джимми Картер лично приветствовал Пехлеви такими словами: «Под мудрым руководством шаха Иран остается островком стабильности в одном из самых беспокойных регионов мира». В августе 1978 года протесты полыхали по всей стране, а свежеиспечённый отчёт ЦРУ гласил: «Ситуацию в Иране нельзя оценить как революционную или даже как предреволюционную».
Ничто не помешает нам, конечно, сказать, что шаха Реза Пехлеви свергли кассеты, а Бен Али, Мубарака и Каддафи — социальные сети. Но куда более вероятные причины, на мой взгляд, это бедность больших масс молодёжи, не имеющей перспектив, руководство, пекущееся о своих интересах, религиозная пропаганда и низкий уровень критического мышления, причём как у тех, так и у других.
Проще говоря, по-ленински: «Верхи не могут, низы не хотят». Ну а как они внутри самих себя «переписываются» — глиняными табличками или смайликами в социальных сетях — существенного значения не имеет.
Марк Цукерберг может сколько угодно рассуждать о том, что его детище принесло «свободу и демократию», но правда в том, что цифровая среда вызывает у человека патологическую зависимость и оказывает на него тотально демотивирующее влияние — то есть чем дальше, тем больше «низы» просто перестают чего-либо хотеть.
Удивительным следствием пандемии COVID-19 стала не только череда локдаунов, не только массовый перевод белых воротничков на удалёнку, но и тотализация подключённости. Даже самым упрямым критикам стало понятно, что мир изменился и цифровизация всего и вся неизбежна.
Согласно отчёту, выполненному компаниями Hootsuite и We are social, с наступлением ковида 76 % пользователей стали больше времени проводить за мобильными устройствами, просмотр Smart TV увеличился на 43 %, около трети всех опрошенных стали больше времени тратить на компьютерные и видеоигры. Больше половины опрошенных (57 %) стали смотреть больше фильмов и шоу, 47 % респондентов увеличили время использования соцсетей, а 46 % стали больше общаться в мессенджерах.
Если же говорить о глобальном тренде, то по данным Digital 2021 пользователи интернета потратили в 2021 году только на социальные сети рекордные 3,7 трлн часов, что эквивалентно 420 млн лет жизни. Всего же в интернете мы провели 1,3 млрд человеко-лет.
Средний интернет-пользователь тратит на интернет более семи часов в день, что соответствует двум целым суткам в неделю, а если исключить сон, то 42 % жизненного времени. И это не считая телевизора, который добавляет к этому «экранному потреблению», например, в США 3,5 часа в день. Если же «вешать» в битах, то с 2010 года по 2021-й объем потребления интернет-контента вырос в 37 раз (с 2 до 74 зеттабайт).
По сути, мы уже упёрлись во временной предел цифрового потребления, и, конечно, это оказывает системное влияние на нашу психику. Цифровой мир вытесняет реальный, при этом постоянная работа мозга на приём информации вызывает комплекс негативных эффектов — депрессивные расстройства, апатию, рост агрессивности, нетерпимости и выраженное внутреннее напряжение.
Как следствие, это напряжение стало проецироваться на работу. Множество успешных профессионалов почувствовали острое разочарование в том, чем они занимались до сих пор. Специалисты посчитали это проявлением профессионального выгорания, хотя как минимум странно, что вдруг «выгорело» больше половины сотрудников, тогда как прежде этот процент составлял от трёх до пяти.
Весной 2021 года исследовательское подразделение компании Microsoft опубликовало доклад, согласно которому 41 % сотрудников в США думают об увольнении, а компания McKinsey провела исследование совместно с кадровым агентством Kelly Services, которое и вовсе дало какие-то совершенно фантастические цифры.
Выяснилось, что состояние сотрудников в США, Канаде, Великобритании, Австралии и Сингапуре таково: 42 % сотрудников находятся в состоянии «профессио-нального выгорания», 40 % готовы уволиться в ближайшие 3–6 месяцев, при этом
