class="p1">Лифтер обернулся и подмигнул мне. Я усмехнулся.
— Ты дурака не валяй, парень, — сурово велел мне Спрэнклин. — Я одного тут пристрелил. Удирать хотел. Накрутили мне хвоста за это.
— Вам, видать, и так и этак крутят. — Он задумался.
— Ага, — сказал он. — Куда ни кинь, а хвоста накрутят. Такой уж это город. Никакого уважения.
Мы вышли и через двойную дверь прошли в прокуратуру. Телефонный коммутатор был отключен на ночь. В приемной никого не было. В одном-двух кабинетах горел свет. Спрэнклин открыл дверь небольшой комнаты, где помещались письменный стол, картотека, пара жестких стульев и коренастый человек с энергичным подбородком и глупыми глазами. Лицо у него было красное, и он стал заталкивать что-то в ящик стола.
— Стучаться надо, — рявкнул он на Спрэнклина.
— Извиняюсь, мистер Гренц, — пробурчал Спрэнклин. — Я за заключенным следил. — Он втолкнул меня в кабинет.
— Наручники снять, мистер Гренц?
— Какого черта ты их вообще надевал, — сварливо осведомился Гренц, глядя, как Спрэнклин отпирает наручники. Связка ключей у него была величиной в грейпфрут, и он долго копался, пока не нашел нужный.
— Ладно, катись, — велел Гренц. — Подожди там, заберешь его обратно.
— У меня вроде дежурство кончилось, мистер Гренц.
— Кончится, когда я скажу.
Спрэнклин побагровел и протиснул свой толстый зад в коридор. Гренц проводил его свирепым взглядом, а когда дверь закрылась, перевел этот взгляд на меня. Я пододвинул стул и сел.
— Я не велел садиться, — проревел Гренц.
Я выудил из кармана сигарету и взял ее в зубы.
— И курить не разрешал, — проревел Гренц.
— Мне в тюрьме разрешают курить. Почему здесь нельзя?
— Потому что это мой кабинет. Здесь я хозяин. — Над столом поплыл резкий запах виски.
— Пропустите еще глоточек, — посоветовал я. — Успокаивает. А то мы пришли, помешали.
Он со стуком откинулся на спинку стула. Лицо налилось краской. Я чиркнул спичкой и прикурил. Минута тянулась долго. Потом Гренц вкрадчиво сказал:
— Так, так, крепкий парень. Выпендриваемся? А я тебе вот что скажу. Приходят сюда такие, всех размеров и в разном виде, а выходят отсюда все одного размера — наименьшего. И в одном виде — в согнутом.
— Зачем вы хотели меня видеть, мистер Гренц? И не стесняйтесь, если желаете приложиться к бутылке. Я сам люблю пропустить глоток, если устал, нервничаю и переработал.
— Вас вроде не очень волнует история, в которую вы влипли.
— А я ни во что не влип.
— Это мы посмотрим. Пока что мне нужны от вас очень подробные показания. — Он повел пальцем на диктофон, стоявший на подставке у стола. — Сейчас запишем, завтра перепечатаем. Если первый заместитель будет вашими показаниями доволен, он может выпустит вас под подписку о невыезде. Поехали. — Он включил диктофон. Голос у него был холодный, решительный и нарочно мерзкий. Но правая рука подбиралась обратно к ящику стола. Красные прожилки на носу ему было рановато иметь по возрасту, но они у него были, а белки глаз были нехорошего цвета.
— До чего же от этого устаешь, — заметил я.
— От чего устаешь? — огрызнулся он.
— От жестких человечков в жестких кабинетиках со своими жесткими разговорчиками, которые ни черта не значат. Я проторчал пятьдесят шесть часов в секторе для уголовников. Никто на меня не жмет, не показывает свою власть. Им это пока не нужно. Это у них в запасе, когда потребуется. А почему я туда попал? Меня взяли по подозрению. Что это за чертова система, когда человека пихают за решетку, потому что какой-то полицейский не добился ответа на вопрос? Какие у него были улики? Номер телефона в блокноте. А что он доказал, посадив меня? Ни черта, только, что у него есть власть. Теперь и вы туда же — добиваетесь, чтобы я ощутил, сколько власти от вас исходит в этой папиросной коробке, которую вы именуете своим кабинетом. Посылаете за мной, на ночь глядя, своего запуганного прихвостня. Может, думаете, если я просидел пятьдесят шесть часов наедине со своими мыслями, то разрыдаюсь у вас на груди и попрошу погладить меня по головке, а то в этой большой нехорошей тюрьме так чертовски одиноко? Кончайте вы, Гренц. Пропустите глоток и будьте человеком. Допускаю, что вы просто делаете, что положено. Но для начала снимите кастет. Если вы важная персона, он вам не нужен, а если нужен, значит, вы не такая важная персона, чтобы на меня давить.
Он сидел, слушал и глядел на меня. Потом кисло усмехнулся.
— Красивая речь, — заявил он. — Ну, пар мы выпустили, теперь давайте показания. Будете отвечать на вопросы или сами расскажете?
— Это я для сотрясения воздуха говорил, — сообщил я. — Люблю звук собственного голоса. Я не буду давать показаний. Вы юрист и знаете, что я не обязан.
— Вероятно, — неприветливо отозвался он. — Я закон знаю. И полицейскую работу тоже. Даю вам шанс оправдаться. Не хотите — плакать не буду. Завтра в десять утра могу вызвать вас в суд для предварительного слушания. Может, вас выпустят на поруки, хотя я буду против, но если выпустят, то не даром. Дороговато обойдется. Вот так можем устроить.
Он посмотрел на какую-то бумагу, прочел ее и перевернул лицом вниз.
— По какому обвинению? — осведомился я.
— Статья тридцать вторая. Сообщничество. Уголовное преступление. Можно заработать до пяти лет в Квентине.
— Вы сначала Леннокса поймайте, — осторожно заметил я. У Гренца что-то было в заначке, я это чувствовал. Что именно — неизвестно, но было точно.
Он откинулся, взял ручку и медленно покатал ее между ладонями. Потом улыбнулся с явным наслаждением.
— Леннокса трудно спрятать, Марло. Обычно для розыска нужна фотография, да еще четкая. Но когда у парня располосовано шрамами пол-лица… Не говоря уже о том, что ему всего тридцать пять, а он весь седой. У нас есть четыре свидетеля, а может, еще найдутся.
— Свидетели чего? — Во рту у меня стало горько, словно меня опять ударил капитан Грегориус. Это напомнило про шею, которая распухла и все еще болела. Я осторожно потер больное место.
— Не прикидывайтесь, Марло. Судья из верхнего суда Сан-Диего и его жена как раз провожали сына с невесткой на этот самолет. Все четверо видели Леннокса, а жена судьи заметила машину, в которой он приехал, и кто с ним был. Вам остается только молиться.
— Мило, — отозвался я. — Где вы их раскопали?
— Специально объявили по радио и телевидению. Дали полное описание Леннокса, только и всего. Судья позвонил сам.
— Неплохо сработано, — рассудительно заметил я. — Только этого маловато, Гренц. Вам нужно еще поймать его и доказать, что он совершил убийство. А потом доказать, что я про это знал.
