class="a">[879]. Например, знаменитый Нил Кавасила писал о Римском папе, что «пока папа придерживается должного устава и пребывает в истине, он сохраняет за собой первенство, которое принадлежит ему по праву. Если же он отходит от истины и отказывается вернуться к ней, он достоин осуждения». Безусловно, в этих словах сквозит излюбленная византийцами икономия и почтение к заслугам Римской кафедры. Правда, Кавасила вовсе не собирался идти навстречу папским требованиям признать себя «главами апостолов». «Петр, — писал он — не только апостол, но и глава апостолов, однако папа и не апостол (ибо апостолы рукополагали пастырей и наставников, а не других апостолов), и не глава апостолов. Петр — Вселенский учитель, папа же — всего лишь епископ Рима». В другом месте он писал: «Вопреки уверениям Римской церкви, дело вовсе не в том, что мы стремимся к превосходству и не можем согласиться на второе место после Рима. Мы никогда не оспаривали у Римской церкви первенства, и вопрос не в том, кому будет принадлежать второе место. Причина разногласий в том, что спор не был решен путем совместного обсуждения на Вселенском Соборе, и что его не стремятся решить на основании практики отцов Церкви. Рим взял на себя роль наставника и обращается с нами, как с послушными школярами»[880].
Для папы материальные мотивы также крайне редко играли довлеющую роль. Как и Византийский император, апостолик только тогда мог ощущать себя настоящим Римским епископом и преемником св. апостола Петра, когда являлся главой всей Церкви, а не только ее западных епархий. Едва ли папу могла заинтересовать военная помощь Византийских императоров — он прекрасно знал состояние дел в Константинополе. Как видим, мотивация обеих сторон была очень сходной, что и обусловило почти трехсотлетние попытки заключения унии.
Конечно же, идея единой, нераздельной и Кафолической Церкви, которую необходимо восстановить, все еще была жива в сердцах современников, и не только в Константинополе. Например, Сербский король Стефан Первовенчанный (1196–1228), желая сохранить свою независимость от Эпирского деспотата, одновременно обратился в Рим за подтверждением своего королевского сана и в Никею для получения Сербским архиепископом автокефалии. Авторитетный историк Церкви так оценивает его поведение: «С точки зрения изучения отношений между Западом и Востоком этот случай представляет уникальный интерес, показывая, насколько еще был жив первоначальный христианский инстинкт в то время и в этой части Европы, где люди мало знали и еще меньше заботились о различиях между двумя Церквами, лелея наивное убеждение, что следует поддерживать нормальные отношения с обоими великими центрами христианства. Этот же инцидент доказывает, сколь ошибочно представлять, что после прискорбного эпизода 1054 г. между двумя Церквами возникло полное разделение, или думать, что после этого все восточное христианство безвозвратно отделилось от западного. Многие пути, которые могли бы привести к взаимопониманию, все еще оставались открыты, закрылись они позднее, по мере нарастания различий в развитии»[881].
Другой эпизод связан с Польским королем Ягайло (1385–1434), которому был подвластен ряд земель с православным населением, и митрополитом Киевским Киприаном (1390–1406). Они в 1397 г. предложили созвать на Руси Собор для объединения Восточной и Западной церквей. Но Константинопольский патриарх Антоний IV (1391–1397) заявил, что такое дело подобает решать Вселенскому Собору, и не на Руси, а в Константинополе[882]. Идею Киприана чуть позже повторил другой Киевский митрополит (правда, не канонический), Григорий Цамбалак (1365–1419), посетивший в 1418 г. Собор в Констанце. Его торжественно встретил папа Мартин V, и они вместе обсуждали состав будущего Вселенского Собора, на котором непременно должна была участвовать вся Кафолическая Церковь, включая восточных архиереев[883].
Еще один яркий пример — династические браки. Понятно, конечно, что зачастую политические соображения довлели над религиозными. Тем не менее, существовали границы дозволенного, которые переходить никто не мог. И если царственные персоны безнаказанно для себя переходили из одной религиозной юрисдикции в другую и обратно, то, стало быть, современники не видели в том никакого признака измены своей вере. О браках Византийских императорских домов с царственными особами Германии, Италии, Венгрии и Франции уже писалось выше. Но аналогичные примеры можно встретить и у других христианских народов.
Например, дочь Киевского князя Мстислава Владимировича (1125–1132) Ефросиния Мстиславовна (1130–1186) в 16-летнем возрасте вышла замуж за Венгерского короля Гезу II (1141–1162). Затем, не меняя веры, она стала матерью двоих сыновей, после чего перебралась в монастырь Иоаннитов в Иерусалим. Евфимия Владимировна (1096–1139), дочь Великого князя Киевского Владимира Мономаха (1113–1125), вышла замуж за Венгерского короля Кальмана I Книжника (1095–1116). Однако под конец жизни она вернулась в Киев и приняла монашеский постриг. Илона Сербская (1131–1141) была супругой Венгерского короля Белы II (1131–1141) — очевидное несоответствие конфессиональной принадлежности мужа и жены.
Сербская королева св. Елена Дечанская (1236–1314), мать короля Стефана Уроша II (1282–1321), урожденная француженка и горячая католичка. Она много строила католических храмов по стране, имела широкую переписку с Римской курией, но при этом оставалась чрезвычайно популярной в народе, и Сербский архиепископ Данило (1271–1272) отдавал должное ее христианскому благочестию и уму. Позднее она была прославлена в Сербии как местночтимая святая. Если уж имперское мышление демонстрировали сербы и поляки, то сколь более яркими красками оно играло в «византийской» редакции[884].
Другое глубоко ошибочное мнение, утвердившееся в литературе, касается якобы имевшей место быть изначально отрицательной оценки греками Римского престола их активного нежелания в принципе соглашаться на унию. На самом деле это, конечно, не так. Интересный эпизод, раскрывающий состояние умов той эпохи, случился в 1334 г., когда папа Иоанн XXII направил в Константинополь легатов для ведения переговоров о воссоединении Церквей. В частном собрании патриарх Иоанн Калека решил узнать мнение своего окружения о возможности провести публичный диспут с латинянами. И один из присутствующих, знаменитый историк и философ Никифор Григора, произнес следующую фразу: «Апостол Петр заповедовал Клименту и будущим своим преемникам достопочтимого престола не то, что они захотят, но вязать то, что должно вязать, и решить то, что должно решить. Между тем они, преступив постановления и определения всех святых Соборов, сделали то, что им вздумается, пренебрегая добрым обычаем, получившим силу от царей и учителей Церкви»[885].
Как видим, авторитет и особое предназначение Апостольской кафедры никто из византийцев не отрицал, ставя Римским папам и курии в вину лишь то, что те исказили христианское вероучение, традиции и обычаи Кафолической Церкви.
Безусловно, в XIII–XV веках авторитет Римской кафедры был очень высок на Востоке. Даже спустя четыре столетия от начала Великого раскола знаменитый богослов святой Марк Эфесский
