К счастью для нас — тех, кто еще оставался в живых, — морсего отвлеклись на расчленение трупа бедняги Клаудио, и это дало нам возможность успеть добежать до каменной лестницы храма. Мы стремительно поднялись по ней и остановились только тогда, когда оказались в центре большого зала, где был установлен трон. Совершенно обессиленные, мы повалились на пол и впервые за много часов почувствовали себя в относительной безопасности.
Мы лежали на спине на каменном полу, тяжело дыша после изнурительного бега и безуспешно пытаясь не думать о той ужасной сцене, свидетелями которой мы только что стали. Никто из нас не мог произнести ни слова.
Мне казалось, что мои легкие полностью опустошены и что даже всего теплого и влажного воздуха амазонской сельвы не хватит для того, чтобы их наполнить. В течение нескольких минут тишину огромного зала нарушали лишь звуки прерывистого дыхания пяти человек. Затем вдруг раздался, заставив меня вздрогнуть, жалобный стон. Я, вспомнив про Анжелику, приподнял голову и увидел, что бразильянка лежит, как и раньше, в полусознательном состоянии на примитивных носилках.
— Вы взяли в лагере наемников то, что я попросил вас прихватить с собой? — с трудом приподнявшись, осведомился я у дочери профессора.
Валерия, взглянув на меня в полумраке, тут же поняла, что я имею в виду. Она, пыхтя, встала на ноги и, взяв фонарик и посветив себе, нашла то, о чем я завел речь. Затем она подошла к Анжелике, и, пока Касси, которая тоже уже поднялась, осторожно снимала с бразильянки окровавленные лоскуты одежды, которыми была перевязана ее ужасная рана, Валерия, светя себе фонариком, открыла маленький оранжевый чемоданчик с нарисованным на нем белым крестом.
Используя марлю и насыщенную кислородом воду, она промыла раны на животе Анжелики, и те приняли вид глубоких порезов, которые начинались выше пупка и уходили вниз. Порезы были очень глубокими, до кишок, и из них сочилась густая и темная, почти черная кровь.
Мы, не говоря ни слова, переглянулись. Мы знали, что это означает.
Анжелика снова начала стонать от боли.
— Мне кажется, самое лучшее, что мы можем сделать, — это перебинтовать ее рану и дать ей самой морфия, — сказал я.
— А может, нам попытаться ее рану зашить? — предложил профессор, выгибая дугой бровь.
— Проф, — тихо ответил я, хотя и был уверен, что бразильянка меня не слышит, — такие глубокие порезы наносят организму огромнейший ущерб. Если мы попытаемся зашить ее рану, толку от этого никакого не будет. Мы только причиним ей еще больше боли.
— Так что же нам делать?
— Я предлагаю попытаться сделать так, чтобы она не умерла, давать ей болеутоляющие средства и при первой же возможности вытащить ее отсюда и доставить в больницу.
Валерия впилась в меня ледяным взглядом своих голубых глаз.
— Это — то же самое, что убить ее, но только медленно, — заявила она, неодобрительно качая головой. — Доставить ее в больницу? Ты над нами смеешься? Нам в самом лучшем случае удастся продержаться здесь в течение нескольких дней… — Она посмотрела на Анжелику. — Поэтому лично я предлагаю дать ей чрезмерную дозу морфия.
— Ты хочешь ее… убить? — возмущенно спросила Касси.
— Она уже почти мертва, — ответила шепотом Валерия.
— Пока есть жизнь, есть надежда, — возразил своей дочери профессор.
— Ее теперь ждут только боль и страдания, — заявила Валерия, показывая на бразильянку. — Я, между прочим, знаю и ценю ее намного больше, чем любой из вас. — Она взглянула на каждого из нас по очереди. — Просто мне хочется избавить Анжелику от страданий.
— Именно ради этого я и предлагаю давать ей болеутоляющие средства… — сказал я, проводя тыльной частью ладони по лбу бразильянки. — Я против того, чтобы ее убивать. Мы попытаемся сделать так, чтобы она не умерла, — пусть даже ради этого и придется напичкать ее до упора успокоительными. А там посмотрим. С кардинальными решениями, я думаю, спешить никогда не стоит, разве не так?
Валерия взяла руку Анжелики за запястье и, подержав ее в течение минуты, пожала плечами. Касси и профессор молчали, но я почувствовал, что они заодно со мной.
Я, конечно же, прекрасно понимал, как хотела поступить Валерия (в конце концов, именно так поступил и Иак, когда увидел, что Клаудио уже не вырваться из когтей морсего). Я, возможно, даже предложил бы то же самое, если бы был на ее месте. Однако у меня имелось нечто такое, чего, похоже, у нее не было.
Нечто такое, что, вероятно, могло бы заставить ее изменить свое мнение.
У меня имелась надежда.
98
Пока Валерия, Касси и профессор старательно перевязывали рану Анжелики, я, понимая, что от меня в этом деле большого толка нет, отошел в сторону и, вдруг обратив внимание на то, что мне уже довольно долго не попадался на глаза Иак, принялся его искать.
Я обошел все уголки зала, в котором мы находились, и в конце концов нашел туземца. Он сидел на корточках у выхода, который был похож на огромный квадратный черный рот, и смотрел через него куда-то в ночную темноту, где, казалось, скрывались злющие демоны.
Я тихонько подошел к Иаку, хотя и был уверен, что он все равно слышит, как я к нему приближаюсь, и, встав рядом с ним, наклонился и успокаивающим тоном произнес:
— Не переживай… Морсего по какой-то причине сюда не заходят. Здесь мы в безопасности.
Туземец повернулся ко мне и пристально посмотрел на меня своими явно не гармонирующими с его смуглым лицом голубыми глазами.
— А ты откуда это знать? — недоверчиво спросил он.
— Я уже провел здесь одну ночь, а Валерия даже несколько ночей. Морсего не заходят в этот храм ни при каких обстоятельствах.
Иак снова повернулся к ночной темноте и стал в нее всматриваться.
Я последовал его примеру, однако, как ни напрягал зрение, не увидел ничего, кроме темноты, хотя у меня не имелось ни малейших сомнений, что морсего находятся где-то рядом и что они ждут, когда им представится возможность на нас наброситься.
— И ты вправду верить, что этот ночь быть такой же, как прежние ночи? — спросил у меня туземец, продолжая вглядываться в темноту с нескрываемой тревогой.
Опасение относительно предстоящей ночи, высказанное Иаком, еще раньше возникало и у меня самого, однако я предпочитал отгонять подобные мысли подальше. Тем не менее, когда я вернулся туда, где находились профессор и его дочь, которые в этот момент стояли на коленях возле Анжелики — почти так же, как стоят верующие во время ночного бдения возле покойника, — мне подумалось, что нам следовало бы попытаться предусмотреть самые разные варианты дальнейшего развития событий.
