«Я хочу тебя, Илья!»
Больше я не намерен спешить, какой бы силы голод ни владел мной и каким бы призывным блеском ни горели сейчас в сумраке ее серые глаза. Я хочу насладиться близостью с ней. Хочу, чтобы птичка позволила мне пройти каждый шаг на пути к удовольствию, позволила снова познать ее, принимая для себя эту ночь, неожиданно ставшую нашей. Принимая мое неостывшее к ней желание.
Или смогла остановить, если на то ее воля.
Край одеяла ползет вниз, к самым ногам, я приподнимаюсь на локте и, нависнув над птичкой, накрываю пальцами ее мягкие, чуть припухшие губы. Глядя девчонке в глаза, очертив линию скул, спускаю пальцы в неторопливой ласке вдоль шеи к груди… к животу… ниже… Задерживаю их там, в развилке стройных ног, встречая легким поцелуем ее участившееся дыхание и собственную влагу…
Не оттолкнула.
И вновь поцелуй — мягкий, успокаивающий, тягучий: верь мне, девочка моя, просто верь. Пусть я пока не найду слов, ты должна чувствовать, что я схожу с ума, касаясь тебя. Теряю голову, вдыхая один с тобой воздух. Пропадаю. И она верит. Все это время она лежит без движения, позволяя мне смотреть на нее, трогать, исследовать атлас кожи там, где она особенно теплая.
Я сгибаю ногу птички в колене, тяну край простыни и вытираю тканью ее гладкие бедра, дрогнувшие, но все же послушно открывшиеся для меня. Плевать, что утром подумают горничные, это только начало нашей ночи. Толкаю в нее пальцы, поймав губами короткий вздох, прислоняюсь лбом к виску, пробуя на вкус ее кожу, лаская языком маленькое аккуратное ушко.
— Ммм… Илья, щекотно! — прикрыв глаза, улыбается воробышек, прогибается податливо, касаясь ладонью моего лица.
— Где, здесь? — я тут же осторожно прикусываю зубами мочку ее уха. — Или здесь? — ловлю губами мизинец. — А может быть, здесь? — спрашиваю, сжимая руку меж разведенных ног, глубже проникая в нее. — Здесь щекотно, воробышек? Если да, то ты крайне чувствительная для птички. Мне нравится.
Воробышек замирает и распахивает глаза, а я понимаю, что невольно смутил ее. Представляю, как жаркий румянец ползет по нежным щекам и, не сдержавшись, вновь целую ее, теперь уже настойчиво требуя ответа. Добившись того, что губы птички сами смыкаются на моих, веду языком по ее щеке, зарываясь носом в волосы. Не забывая ласкать ее.
— Я не успел сказать тебе, — шепчу в пылающее девичье ушко, — ты невозможно сладкая, птичка. Как французская булочка. Я ведь говорил, что люблю сладкое?
— Нет, не говорил, — часто дышит девчонка, — но догадаться не трудно. Что, такая же сдобная и пышная?
Ее колени сгибаются и подрагивают, и я понимаю, что скоро она позовет меня.
— Нет, — спускаю губы к шее, забывшись, оставляя на фарфоровой коже свой след. Касаюсь языком твердой горошины соска. — Такая же свежая и вкусная. Ароматная… Черт, Женя, — уткнувшись лбом в ее лоб, прижимаю девчонку к себе, сбившись в дыхании от ее пальцев, скользнувших на мои плечи, — я так…
Но она опережает меня.
— …хочу тебя. Илья, пожалуйста! — запрокинув голову, шепчет в ночь, приглашая, жадно приникая к моему рту, и я накрываю ее тело своим.
* * *
Он так и не отпустил меня после всего. Лег на спину, притянул к себе и позволил моей ноге свободно лежать на его бедре, а мне — прижаться щекой к его груди и слушать стихающее биение сильного сердца, чувствуя кожей спокойные движения его пальцев, время от времени пробегающие по моим позвонкам, перебирающие у шеи волосы.
Мне тоже сложно сдержать себя, и даже в таком покое я глажу его твердую рельефную грудь, отлитую точно из живого камня, очерчиваю ноготком линию крепкого плеча.
— Ты оказался прав, Люков, — нахожу нужным сказать, благодарно касаясь горячей кожи обласканными губами, — это было приятно. Очень. Спасибо тебе. Поверить не могу, что я сама… Что ты захотел со мной, после всего, что видел… Ты понимаешь?
Я вскидываю голову и смотрю в темные глаза.
— Да, Воробышек.
Не разрывая взгляда, опускаю подбородок ему на грудь, тянусь ладонью к уже колючей щеке.
— Как мне жаль, что я не встретила тебя раньше. Что Игорь, а не ты стал первым. Ты должен знать, Илья: я ни о чем не жалею и очень счастлива, что узнала тебя в своей жизни. Что бы нам ни принесло завтра, я благодарна тебе за эту ночь. За то, что ты не отвернулся.
Трудные слова, возможно, лишние, но они много значат для меня, и я рада, что моей смелости хватает на то, чтобы сказать их Люкову. Если каждой девушке достается столько внимания от него, как сегодня досталось мне, то не удивительно, что они спешат вернуть его парню сторицей.
И все же мне почему-то хочется верить, что Люков такой не со всеми.
Он не отвечает, он только крепче привлекает меня к груди и согревает теплом своего горячего тела, зарываясь губами в волосы на макушке. Гладит спину, давая почувствовать, что я не одна и что сегодня для него желанна. Ловит мою руку в свою, разворачивает ладонью к себе и проводит большим пальцем по выступающей на запястье пульсирующей жилке…
— У тебя такие тонкие запястья. И кожа почти прозрачная. Ты очень хрупкая, птичка, и очень ранимая.
— Вовсе нет…
— Да. Тебя нельзя давать в обиду.
— Нет, ты ошибаешься, Илья. Не такая уж я и хрупкая. Неужели, — прерываюсь на вздохе, когда раскрытые губы Люкова, опалив кожу мягким прикосновением, скользят по запястью, — все действительно так печально?
— Ммм… Печально, птичка. Уж поверь мне. А еще ты мечтательница и фантазерка, и тебе никогда не стать инженером-физиком. Ты — сказочница.
Я чувствую на коже его улыбку и улыбаюсь в ответ: почему бы хоть раз в жизни не признать очевидное?
— Ох, это правда. Не стать. Но я не слабая. Пожалуйста, Люков, скажи, что это не так! Иначе все мои старания в этом городе — просто разлетевшийся дым.
— Нет. Конечно, не так, — соглашается парень. — Ты очень сильная, птичка. И очень смелая.
— Спасибо, — благодарно выдыхаю в ответ, а Люков уже целует меня в ложбинку локтя, опрокидывает на подушку и игриво рычит в шею, нависая сверху:
— И очень вкусная! Так и хочется съесть!
Я не выдерживаю и смеюсь, вновь ежусь от щекочущего кожу дыхания. Порываюсь встать, но сильные руки легко удерживают меня в своем кольце.
— Илья, мне надо в ванную! — шутя толкаю парня в грудь. — Перестань! Вот если бы не знала, каким вниманием ты пользуешься у девушек, честное слово, списала бы все на замашки собственника!
— Женя…
Его голос вновь серьезен, а пальцы неохотно отпускают мои плечи. Я сажусь в постели, тяну на себя простыню, но Люков тут же сдергивает ее с меня. Едва я повторяю попытку спрятаться под атласным полотном от его взгляда, — от снежной ночи мрак в комнате рассеялся, глаза давно привыкли к сумраку, и я понимаю, что, если встану, он не отпустит взглядом мою голую фигуру, — как он вновь обнажает меня.
