защемило сердце. Отец не имел права говорить так! Когда мамы не будет? И отца тоже? Нет, нет!
— Я понимаю, тебе тяжело это слышать, Эскиль, — тихо сказал Хейке. — Но ты уже взрослый. Ты должен воспринимать жизнь такой, как она есть.
— Да, — выдавил из себя Эскиль. — Но я не понимаю самого себя. Как я мог уехать от вас? От вас! А что, если бы я не застал вас в живых, вернувшись домой? Да и само мое возвращение домой тоже было под вопросом. Если бы вы не приехали… Но мне хотелось привезти вам сокровища. Помочь вам.
— Не будем больше говорить об этом, мой мальчик, — мягко произнес Хейке. — И это путешествие пошло тебе на пользу, не так ли?
Эскиль ничего не ответил. Его все еще мучила морская болезнь, временами к горлу подступала тошнота.
— Дом Северинсенов в Гростенсхольме процветает, не так ли? — уклончиво произнес Эскиль. — Мне кажется, они хорошо подходят друг другу?
Хейке искоса посмотрел на сына. Он хорошо понял, что имел в виду сын.
— Насколько я понимаю, они очень счастливы, — ответил он.
— М-мм… Это я спросил просто так…
— Брак может быть счастливым, несмотря на большую разницу в возрасте. Ты ведь знаешь, жена Северинсена намного старше него.
— О, да, — живо отозвался Эскиль. — Она старше него по крайней мере лет на двенадцать!
— На четырнадцать, если я не ошибаюсь.
— Тем более!
Эскиль вдруг обнаружил, что проговорился, и смущенно замолчал. Положив руку на плечо сына, Хейке сказал:
— Возраст вообще не имеет никакого значения, Эскиль. Все зависит от того, насколько зрел сам человек, насколько он умеет устраивать свои дела. Тогда разница в возрасте между супругами становится несущественной, и не важно, кто старше, он или она. Самое важное здесь — это ответственность за своего партнера.
Опустив голову, его сын произнес:
— Но мама…
— Твоя мать такая же, как и все матери. Ей не нравится быть застигнутой врасплох. Ей нужно время, чтобы все обдумать. Ты уже говорил… ты сам знаешь, с кем?
— Нет, — торопливо ответил Эскиль. — Я говорил только в общих чертах, я не…
Он запутался в своих собственных словах, и Хейке переменил тему разговора:
— Вот мы и пришли.
Эскиль усмехнулся, потом начал хохотать все громче и громче.
— Что так тебя рассмешило?
— Это первый Йолин! Он просто смешон!
— Теперь легко об этом говорить.
— Нет, ты только вспомни, как он вел себя! Никакой хитрости, никакого ума, никакой сообразительности. Бегал вокруг, бил себя кулаком в грудь, словно горилла, швырял камни. Можно ли питать уважение к такому привидению?
Хейке усмехнулся.
— Да, ты прав. И, встретив сопротивление, он просто стоял и глазел, пока его не уничтожили. Но, уверяю тебя, Эскиль, в том, что происходило, не было ничего смешного!
— Я знаю, — с дрожью произнес Эскиль. — Но до Тенгеля Злого ему далеко!
— Нет, он не имеет никакого отношения к тому злу, которое внушает человеку трепет. Ты должен благодарить судьбу, за то, что ты никогда не имел дела с Тенгелем Злым. Но мне интересно, кто же это был первым Йолином…
— Отец, если он был из рода Людей Льда, у него должно остаться потомство! В Эльдафьорде! Там должно быть множество родственников первого Йолина! Там полно темноволосых! И Маленький Йолин — прямой его потомок!
— Да, я тоже думал об этом. Вот почему мне интересно, кто он такой. Между прочим, я не думаю, что он из рода Людей Льда. Вспомни слова Ханны! О том, что Тенгель Добрый и его маленькая семья — единственные наследники Людей Льда. Конечно, есть еще какие-то родные в Таран-гае, но она говорила только о Норвегии. К тому же он такой огромный! Тогда как первые Люди Льда, прибывшие в страну, были маленького роста! Как, например, Тенгель Злой.
— Но он пришел из долины Людей Льда. И он понимал древний сибирский язык!
— Я знаю. Мы должны разобраться во всем этом.
Они стояли во дворе дома, где находились их лошади. Эскиль поблагодарил хозяина за лодку, а Хейке заплатил за сверхурочные дни. Они сели на коней, для Маленького Йолина Хейке купил фаэтон. Вернувшись на пристань, они расплатились с Элисом и попрощались.
Первый этап их долгого путешествия был завершен. Но хотя Хейке утверждал, что самое трудное еще впереди, Эскиль не был согласен с ним.
Они решили переночевать на постоялом дворе, потому что Йолин совершенно выбился из сил.
В эту ночь Хейке и Винга поняли, что переживают подлинные трудности.
Хейке не мог заснуть. Он постоянно просыпался от каких-то непонятных сновидений.
— Что тебе снилось, Хейке? — спросила Винга, когда он проснулся в очередной раз, уже под утро.
Он сидел на постели, обливаясь потом и тяжело дыша. Винга страшно удивилась, когда он повернулся к ней, и она увидела, что его желтые глаза злобно сверкнули.
— Это тебя не касается, — ответил он незнакомым ей голосом. — Будешь ты еще вмешиваться в мои сны! Мне и так нет от тебя покоя в жизни!
Винга онемела. Она ничего не понимала, Хейке никогда не был таким. Никогда!
И весь последующий день вел себя в том же духе. Был нетерпелив, растерян и озабочен чем-то. Никто не узнавал его. Атмосфера все более и более сгущалась.
Фаэтон их поднимался на заснеженный горный перевал, лошадям приходилось помогать. Из-за неровной дороги — если здесь вообще можно было говорить о какой-то дороге — у Маленького Йолина начались сильные головные боли. Но Хейке не приходил ему на помощь. Хейке пребывал теперь в своем собственном мире, куда никто не имел права проникать.
Но когда они снова спустились на заросшую весенней травой тропинку, настроение у всех стало лучше. Во второй половине дня они сделали привал, было тепло и сухо.
Когда они поели и немного отдохнули, Винга затронула вопрос, волновавших всех.
— Я вижу, что в данный момент ты успокоился, Хейке, — сказала она. — Поэтому я прошу тебя объяснить, в чем дело. Кто-то из нас тебе не нравится?
— Господи, нет! Но ты права, Винга, именно в данный момент это жуткое наваждение немного отпустило меня. Я понимаю, что вел себя сегодня как свинья, и пусть все простят меня за это, но это был не я… Мне кажется… Нет, я не могу этого объяснить.
Положив ладонь на его руку, Винга сказала:
— Нет, ты должен все объяснить! Это имеет какое-то отношение к твоим снам?
Им снова овладела угрюмость, было заметно, как он сдерживает себя, чтобы не наговорить грубостей. Нетерпеливо вздохнув, он сказал:
— Я не знаю, что это такое,
