Мимо проносились лупоглазые машины округлых форм, словно они были из резины. Мода на автомобили размером с крейсер резких прямых линий «космического» дизайна в Америке наступит после запуска первого спутника в конце 50-х. Улица, засаженная редкими деревьями, просматривалась почти до горизонта. Я ещё раз поразился тому, что ни один дом не был огорожен двухметровым глухим бетонным забором или деревянным частоколом внушительных размеров, как это бывает в российских коттеджных посёлках. Только низкий изящный заборчик для проформы.
Рядом с нашим домом, в палисаднике молодая мамаша в домашнем платье и косынке возилась с ребёнком. На другой стороне улицы, в шезлонге, закрыв физиономию журналом, никого не стесняясь, храпела дама немаленьких размеров. Ни огорода, ни мало-мальских клумб. Аккуратно подстриженная травка и деревья.
Легко запрыгнув на переднее сидение, хотел залихватски бросить: «Трогай!», но тут же одёрнул себя, Хэнк мог окрыситься. Черт их знает этих американцев.
Он завёл мотор, молча погнав тачку по широкой дороге. Мимо проносились небольшие домики, сменяясь на двухэтажные магазинчики из красного кирпича. Мы въехали в город, и опять уткнулись в в задницы плотного ряда машин.
Хэнк свернул на другую улицу, более широкую, но здесь тоже всё свободное пространство заполняли машины, которые казались из-за своих старомодных «надувных» форм неповоротливыми, как танки. По широкому тротуару плотной толпой шли люди, мужчины в основном в деловых костюмах и шляпах. Женщины были одеты разнообразно и пестро. Я люблю этот стиль, женственный, широкая юбка колоколом, низкий лиф, подчёркивающий грудь. Иногда мне хочется прилюдно расстрелять модельеров, придумавших стиль унисекс.
Мои попытки запомнить маршрут опять оказались тщетными. За все время пути я не увидел ничего, кроме пары объявлений о парковке за 35 центов, двухцветных светофоров с табличками «one-way» (одностороннее движение) и указателей с названиями улиц, не блещущих фантазией — 5 AVE (5-я авеню), East 41 St. (Восточная 41-я улица). Ни одного биллборда с правилами дорожного движения (для каждого штата они разные). Ни одного дорожного знака или светофора для пешеходов.
Как турист я бывал в Нью-Йорке, в современном Нью-Йорке. Конечно, в первую очередь все вспоминают про «ярмарку тщеславия» — Манхеттен. Небоскрёбы — протыкающие облака башни (нью-йоркеры называют небоскрёбы — башнями) из камня, стекла и металла. Один из самых впечатляющих монументов в стиле ар-деко, увенчанный чешуйчатой крышей, напоминающей автомобильные шины, увековечил тщеславие владельцев автогиганта «Крайслер». Центр Рокфеллера в центре из двух десятков подобных башен, включающий не только великолепный концертный зал «Радио-сити холл», но огромную фигуру Атланта, держащего небесную сферу. Этот претенциозный памятник из бронзы размером с четырёхэтажный дом стал символом богачей, которые пытаются убедить человечество, что именно они держат весь мир на своих плечах. Таймс-сквер, украшенный переливающейся всеми цветами радуги неоновой рекламой так, что можно ослепнуть. Бесконечная лента Бродвея с аллей голливудских звёзд и «похоронной» экскурсией по злачным местам, где доброжелательный гид со счастливой улыбкой рассказывал в красках, где и каким образом представители богемы сводили счёты с жизнью.
И очарование Геральд-сквер весной — площади в виде крыльев бабочки с парком, утопающем в сливочно-белой пене цветущих вишнёвых деревьев, огромными механическими часами с установленными в овальной каменной нише бронзовыми фигурами богини мудрости и звонарей, бьющих в колокол. Ночная жизнь с самыми извращёнными удовольствиями, какие только можно представить. Не хватало только любимого занятия нью-йоркеров — казни через повешенье, которые проводились в центральном парке. Собиралась публика, вешали пару человек. Труп снимали с дерева и хоронили тут же.
Роскошные отели со швейцарами у входа, высокомерию которых позавидовали бы гвардейцы, несущие службу в Букингемском дворце. Оглушающий монотонный шум, который сливается в симфонию нескончаемого потока автомобилей, идущих людей, сирен полицейских машин, свистков швейцаров, вызывающих такси для гостей.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Сейчас я видел Нью-Йорк с иной стороны. Словно во время феерического зрелища пробрался за кулисы, где нашёл неприглядный серый задник, кое-как скреплённый из кусков фанеры, на который наклеены яркие, манящие виды. Мы ехали по улицам, застроенными унылыми кирпичными жилыми домами в два-три этажа, магазинчиками и ресторанами, украшенными полинявшими старомодными вывесками. Город раздражал причудливой смесью архитектурных стилей. Рядом с готическим собором — претенциозный особняк в стиле модерн, небоскрёб соседствовал с невнятным кирпичным домом с облупившимися стенами и проржавевшими маршами пожарных лестниц, монументальное высотное здание в стиле неоклассицизма переходило в безликую стену с крошечными окошками.
Мы медленно двигались в очередной пробке, а я лениво рассматривал проходящих мимо дамочек, обливаясь потом.
— Чип, это не моё дело, конечно, — вдруг подал голос Хэнк. — Но я бы на твоём месте сходил бы к врачу.
Повернувшись к нему, я внимательно изучил мрачное выражение его лица, и мне стало не по себе.
— Ты имеешь в виду, к психиатру? — уточнил я. — По-твоему, я веду себя, как буйнопомешенный? Боишься со мной в одном месте находиться?
— Нет, не боюсь. Но ведёшь ты себя странно. Я понимаю, электроток и все такое. Я тоже лет пять назад схватился за провод, меня шибануло. Потом пару недель ходил, как не знаю кто. Но у тебя провалы в памяти странные. Словно у тебя в голове что-то выключили. Элементарных вещей не помнишь.
Хэнк притормозил около длинного нелепого здания, состоящего из разнокалиберных секций — «бургундский», темно-красный кирпич сменялся на выкрашенные зелёной краской стены, затем три ряда окон на ярко-белом фоне. На тротуаре напротив здания-урода притулился газетный киоск под коричневым навесом, куда Хэнк отправился покупать прессу. Покрутив ручку приёмника, я остановился на станции, когда услышал бубнящие интонации Бинга Кросби. Заложив руки за голову, начал бездумно разглядывать проходящих мимо людей. Рядом со мной, опираясь на фонарный столб под белой жестяной табличкой «one-way» стоял, опустив голову, мужчина средних лет в потёртой шляпе и выцветшем от старости плаще, бывшем когда-то тёмно-зелёным. Может быть, он кого-то ждал, может быть, ему просто некуда было идти. Я тоскливо представил, в этом чуждом мире могу запросто остаться без всего — работы, дома. Окажусь на улице и сдохну. Мне никто не поможет.
Люди шли по своим делам, девушка в платье в горошек и белых босоножках на высоких каблуках, молодой человек в широких темно-серых брюках и ярко-красной рубашке-поло, дама в деловом строгом костюме, узкой юбке и жакете с отстрочкой. Стиль одежды, который пришёл в Союз где-то в 70-х годах, мы всегда отставали от Запада лет на 15–20. Я не застал это время, родился значительно позже, но хорошо помнил по советским фильмам.
Хэнк вернулся, шлёпнув пачку макулатуры на заднее сиденье, уселся за руль. Я взял одну из газет, просмотрел заголовки. На главной полосе — фотографии погибшей женщины, чей труп выловили из залива. Бледное лицо в обрамлении кудряшек. Была абсолютно голой, но зато в дорогой норковой шубе. Я зевнул. Объявление о матче национальной лиги «Доджерс» против «Гигантов» на стадионе «Ebbets Field» в Бруклине и фотографией улыбающегося во весь рот чернокожего игрока с битой. Ненавижу бейсбол. Реклама новой модели форда, той самой «надувной лодки», на которой мы ехали с Хэнком сейчас. На картинке — тачка с симпатичной девицей за рулём. Репортаж со съезда партии. Возбуждённая толпа, машущая флажками. И изображение огромного термометра, видимо, показывающий перевес демократов над республиканцами или наоборот. Реклама электрической пишущей машинки. Я не удержался от улыбки, увидев название фирмы на скромном устройстве округлой формы, будто вылепленным из куска пластилина — IBM.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
