Где же хваленая толерантность американцев? Все сотрудники редакции (кроме меня) подходили под определение WASP или БАСП — белый англосаксонский протестант, «стопроцентный янки», элита с привилегированным происхождением. В отличие от белых католиков, коими были ирландцы и итальянцы, как Антонелли. Как ни странно, но религиозная принадлежность играла для американцев огромную роль. Они с неприязнью, которую даже не пытались скрыть, относились к людям, которые подчинялись сидящему в итальянском Ватикане — Папе. Второй сорт, к которому относился мой Стэнли.
«Не высовывайся! Не наглей! Ты никто в этом мире!», — я слышал это от каждого, кто сидел в этом офисе. «Ты — никто!», — эхом отзывались стены, плотно увешанные фотографиями с незнакомыми лицами.
Постепенно это начало раздражать, я угрюмо сидел, накачивая себя озлоблением и яростью. Мне хотелось вскочить, стукнуть кулаком по стулу и заорать: «Да вы вообще все, кто тут такие?! Что вы вообразили о себе?!»
Звук приоткрывшейся двери заставил внутренний голос заткнуться на середине унылых размышлений.
— Крис? Зайди.
Дверь тут же захлопнулась, будто хозяин кабинета опасался, что нежданные визитёры, поджидающие с обречённым видом, налетят, как стая комаров в жаркий, летний день.
Гранки, фотографии, тексты, напечатанные на машинке, написанные от руки, словно подтаявший мартовский снег землю устилали длинный узкий стол, занимавший большую часть кабинета. Несколько телефонов и странный агрегат, который я принял за радиоприёмник необычной конструкции. За высоким «королевским троном» из чёрной солидной кожи тянулись длинные ряды ящичков бюро. Слева — доска с пришпиленными материалами — фотографии, гранки, макет обложки. Подобные вещи вызывали у меня ассоциацию с разделанной тушей коровы на бойне. С той разницей, что эта мёртвая «туша» совсем скоро «свернётся» в нечто прекрасное, воплотиться в живую, монолитную конструкцию, скроет все «внутренности», вложенный в каждый материал пот и кровь сотрудников.
В отличие от выпускающего номер, главный редактор выглядел приземлённо и обыденно. Невысокий, худощавый мужчина средних лет с длинным вытянутым лицом, коротким носом, узкими губами. Очень высокий сжатый на уровне висков лоб, изрезанный не по возрасту глубокими морщинами, в обрамлении зачёсанных назад густых волос с сильной проседью. В тёмных брюках свободного покроя, белой рубашке со свисающими над расстёгнутым воротником хвостами галстука-бабочки. Впалые щеки и большие мешки под глазами свидетельствовали о нездоровом образе жизни. Из всего облика лишь дорогой перстень-печатка на мизинце указывал на благосостояние.
Он оторвался от разглядывания пачки гранок лишь на пару секунд, прожёг насквозь взором, проницательности которого позавидовал бы следователь НКВД, и буркнул:
— Как дела, сынок?
— Все в порядке, — отозвался я, как можно уверенней.
Рассказывать «Проныре Сэму» о потерянной якобы памяти, я не собирался. Вряд ли он пожалел бы меня и проникся моим бедственным положением. Я присел на стул у окна, и приготовился ждать. Он обошёл стол, удобно устроился в кресло и, скрестив руки перед собой на столе, вновь уткнулся в меня взглядом.
— Работать сможешь? — поинтересовался он. — Есть идеи?
— Идеи есть, — бодро сказал я. — Могу написать репортаж о моем пребывании в Синг-синг.
Точно! Что мне стоит написать сейчас шедевр, сравнимый с «Зеленой милей» Кинга? Ведь писатель использовал мемуары именно директора этой тюрьмы. А я на своей шкуре ощутил все прелести пребывания в этой тюряге! Нет, воровать идеи Кинга я не собирался, когда у меня было полно своих собственных!
— О, это неплохо, — Сэм откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы. — Твоя история уже стала сенсацией. Изучи всё, что писали о тебе и твоем деле и напиши нечто совершенно потрясающее. Бомбу. Кстати, на твоем месте я бы просто сел бы за книгу. Но писать надо быстро. Ты понимаешь. Пока читатель не потерял к тебе интерес. Что ещё?
Резкий порыв ветра подхватил материалы со стола, как чайки, взмахнув крыльями, они взвились в воздух, спланировав вниз. Я поднял лежащую у моих ног фотографию. На меня смотрела крашеная блондинка с круглым простоватым личиком в обрамленье кудряшек. Курносый носик, родинка на левой щеке, полураскрытый ротик с сильно накрашенными губами. Сочетание очарования ребёнка и женщины-вамп.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Могу сделать репортаж о Мэрилин Монро.
— О ком? — удивился Сэм, чуть подняв левую бровь.
Первым моим желанием было расхохотаться ему в лицо, но я мысленно обозвал себя идиотом, вспомнив в каком времени нахожусь.
— Вот, — я продемонстрировал ему фото. — Восходящая звезда «20-й век Фокс». Джонни Хайд её агент.
— А, об этой, — протянул Главный равнодушно. — Старлетка. Впрочем, знает перед кем раздвинуть ноги. Попробуй. Но надо что-то оригинальное.
— Ну, написать, что она играет тупых блондинок, но на самом деле умна и образована. Изучает искусство и литературу в калифорнийском университете. Сделать пару фотографий, где она увлечённо читает.
Сэм издал короткий смешок, удостоив меня кривой усмешки, возникшей в левой стороне рта.
— А для контраста сделать постер с календаря, где она снималась голой за 50 баксов, — продолжил я. — Ей очень были нужны деньги, — объяснил я, хотя Сэма нравственные аспекты сего действия явно не волновали.
Главный замер, чуть наклонившись вперёд, острым обонянием акулы, способной на расстоянии в несколько километров улавливать мизерное количество крови, растворенной в огромном объёме воды, он ощутил запах сенсации.
— Кто фотограф? — быстро спросил он.
— Том Келли, — помедлив пару секунд, вспомнил я.
— Найди его. 200 баксов. Лучше негатив, но, если не продаст, тогда фото.
Я не мог освоиться с ценами в этом мире. 200 баксов за уникальное фото голой Монро? Не слишком ли дёшево? Первый номер «Плейбоя» с этой фотографией нагишом сейчас стоит 20 тысяч баксов.
Сэм откинулся на спинку кресла, потирая двумя пальцами подбородок, стал внимательно изучать фото. В его глазах не проступило ни малейшего интереса мужчины к чувственной женщине. Будущий мировой секс-символ всех времён и народов привлекал внимание Главного не больше, чем репортаж со съезда партии демократов. По телу пробегали приятные покалывания от мысли, что я встречусь с актрисой, которую видят в эротических мечтах миллионы мужчин. Ставшей коммерческим брендом, на котором предприимчивые американцы сделали уже не одну сотню миллионов зелёных. А главный редактор колебался, дать ли добро. Поднимет ли эта заметка тираж или нет.
— Хорошо, — наконец он бросил фото на стол. — Что ещё?
— Ещё можно написать об убийстве дамочки, которую выловили из залива вчера.
— Об убийстве? — недоверчиво сощурился Сэм. — Почему ты решил, что это убийство?
— Шуба. Норковая шуба хорошо впитывает кровь. Легко перевезти в багажнике труп, не оставив следов.
— Угу, — задумчиво скрестив пальцы перед собой, произнёс он. — Неплохо. Неплохо. Надо выяснить имя, мотивы. Но не увлекайся. Криминал — это скучно. Пусть этим занимаются копы.
Кажется, ко мне пришло вдохновение. Я не предложил ничего сенсационного, но не молчал, как пень. Ненавижу выглядеть идиотом, который не способен подобрать слова, зажечь своими идеями.
— Не думаю, что копы обвинят меня в убийстве, — пошутил я.
Сэм помолчал, вытащив из деревянного ящичка сигару, откусил кончик специальными ножницами, раскурил длинной спичкой и, выпустив ароматный дым в потолок, откинулся на спинку кресла, мерно покачиваясь. Его глаза погасли, мне это не понравилось. Я начал нервничать.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Бой Джо Льюиса и Дастина Томсона.
Он смерил меня равнодушным взглядом, сбросив пепел в хрустальную пепельницу. Сигара нравилась ему значительно больше, чем мои идеи. Он явно начал скучать, а я нервничать.
— Зачем чемпиону в супертяжёлом весе выступать с явным слабаком? — объяснил я.
— Льюис разорён, ему нужны бабки, — понял Сэм. — Предполагаешь дело нечисто? Да, наверно. Займись этим. Хорошо. Есть ещё идеи?
