взлетели с примерно 5 миллионов фунтов в 1855 году до невообразимых 200 миллионов в 1877). Она простимулировала развитие телеграфа и железных дорог, ускорила появление того, что будет названо турецким общественным мнением с помощью газет и нового типа журнализма, который появился напрямую как результат огромной востребованности информации во время Крымской войны. С появлением Новых оттоманов (
Yeni Osmanlilar), рыхлой группы из журналистов и будущих реформаторов, которые собрались на некоторое время в некое подобие политической партии в 1860-е годы, война породила и ответную реакцию на некоторые из этих изменений и обеспечила появление первого оттоманского (турецкого) национального движения. Вера Новых оттоманов в принятие западных институтов в рамках мусульманской традиции сделала их во многом «духовными отцами» Младотурок, создателей современного турецкого государства{570}.
Новые оттоманы были против растущего вмешательства европейских держав в дела Оттоманской империи. Они были против реформ, которые, по их мнению, были навязаны Турции западными правительствами, чтобы продвигать особые интересы христиан. В особенности они не одобряли декрет 1856 года Хатт-и-Хумаюн, который действительно был навязан европейскими державами. Декрет был написан Стратфордом Каннингом вместе с Тувнелем и затем представлен Порте как необходимое условие для продолжения предоставления иностранных кредитов. Он повторял принципы религиозной толерантности сформулированные в Хатт-и-Шарифе 1839 года, но описывал их четче в западных юридических терминах, без ссылок на Коран. Помимо обещаний терпимости и гражданских прав для немусульман, он вводил некоторые новые принципы для управления навязанные британцами: строгие ежегодные бюджеты правительства, основание банков, кодификация уголовного и гражданского права, реформы турецких тюрем, смешанные суды для рассмотрения большинства дел с участием мусульман и немусульман. Это была широкомасштабная программа вестернизации Оттоманской империи. Новые оттоманы поддерживали принципы Хатт-и-Шарифа 1839 года как необходимый элемент реформ Танзимат, но в отличие от декрета 1856 года, он имел внутренние корни и не подвергал опасности привилегированное положение ислама в Оттоманской империи. Они видели в Хатт-и-Хумаюне особую милость к немусульманам, уступку под давлением великих держав, и они опасались того, что он подорвет интересы ислама и турецкого суверенитета.
Иностранное происхождение и терминология Хатт-и-Хумаюна вызвала еще большее неприятие среди мусульманского духовенства и консерваторов. Даже старый сторонник реформ Танзимат Мустафа Решид — который на непродолжительное время вернулся на должность Главного визиря, после того как Стратфорд настоял на его переназначении в ноябре 1856 года — думал, что он заходит слишком далеко в уступках христианам. Возмущенные Хатт-и-Хумаюном, группа мусульманских теологов и студентов спланировала заговор против султана и его министров, но они были арестованы в 1859 году. На допросах их лидеры признались, что Хатт-и-Хумаюн противоречит шариату из-за того, что дает христианам равные права с мусульманами. Шейх Ахмет, один из главных заговорщиков, заявил, что христиане получили эти права только при помощи иностранных держав, и что уступки будут означать окончание привилегированного места ислама в Оттоманской империи{571}.
Их взгляды разделялись многими власть предержащими и бенефициарами старой мусульманской иерархии — местными пашами, губернаторами, землевладельцами и знатью, клириками и чиновниками, сборщиками податей и ростовщиками — которые все опасались, что лучше образованные и более активные христианские меньшинства вскоре станут доминировать на политической и социальной арене, если им дать полное гражданское и религиозное равноправие. Веками мусульманам империи твердили, что христиане это люди второго сорта. Перед возможностью потерять свое привилегированное положение, мусульмане все больше пропитывались бунтарскими настроениями. Происходили беспорядки и нападения мусульман на христиан в Бессарабии, в Наблусе и в Газе в 1856 году, в Яффе в 1857 году, в Хиджазе в 1858 году, в Ливане и Сирии, где 20 000 христиан-маронитов были вырезаны друзами и мусульманами в 1860 году. В каждом случае конфессиональное и экономическое разделение взаимно усиливали друг друга: средства к существованию мусульман, занятых в сельском хозяйстве и мелкой торговле, находились в прямой угрозе из-за импорта европейских товаров через христианских посредников. Бунтовщики нападали на христианские лавки и дома, иностранные церкви и миссионерские школы, даже посольства, как их подстрекали мусульманские клирики выступавшие против Хатт-и-Хумаюна.
В Наблусе, для примера, беспорядки начались 4 апреля, вскоре после того, как исламские лидеры осудили Хатт-и-Хумаюн на пятничных молитвах. В Наблусе проживало 5000 христиан, в городе с населением в 10 000 человек, и до Крымской войны они мирно жили с мусульманами. Но война увеличила напряжение между ними. Поражение России воспринималось как «мусульманская победа» местными палестинцами, чья религиозная гордость была уязвлена новыми законами о религиозной терпимости Хатт-и-Хумаюна. Для христиан, в свою очередь, это была союзный триумф. Они вывешивали на своих домах в Наблусе французские и британские флаги и повесили новый колокол над протестантской миссионерской школой. Это было провокацией в адрес исламских чувств. На пятничных молитвах улемы осудили эти символы западного превосходства, доказывая, что вскоре мусульман скоро будут призывать молитву в английский колокол, если они не поднимутся и не уничтожат христианские церкви, которые, что, как они говорили, станет «правильной формой молитвы богу». Призывая к джихаду, толпы вышли на улицы Наблуса, многие собрались у протестантской миссии, где они сорвали британский флаг.
Среди такого накала страстей, насилие было спровоцировано странным инцидентом с преподобным мистером Лайдом, протестантским миссионером и членом колледжа Иисуса в Кембридже, который случайно выстрелил в попрошайку, пытавшегося украсть его пальто. «Чаша фанатизма переполнилась и одна капля разлила ее», писал Джеймс Финн, британский консул в Иерусалиме, который описывал происшествие. Лайд нашел спасение в доме городского управляющего, Махмуд Бека, который успокоил семью убитого и предложил похоронить его. Но улемов уже было не успокоить. Собравшись на совет, они запретили похороны и прекратили публичные молитвы в мечетях «до тех пор пока цена исламской крови не будет искуплена». С призывами «месть христианам!» огромная толпа собралась у дома управляющего и потребовала выдать Лайда, который сам согласился пожертвовать собой, но Махмуд Бек отказал толпе. Тогда толпа начала громить город, грабя и уничтожая все, что попадалось им на пути. Дома, школы и церкви христиан были разграблены и сожжены. Несколько сотрудников прусского консульства были убиты, вместе с дюжиной греков, со слов Финна, который также сообщил, что «одиннадцать женщин родили преждевременно под воздействием страха». Порядок был в итоге восстановлен вмешательством султанских войск, 21 апреля Лайд предстал перед судом в турецком суде в Иерусалиме, где смешанное мусульманско-христианское жюри оправдало его, но присудило выплатить большую сумму компенсации семье попрошайки[112]. Лайд вернулся в Англию в невменяемом состоянии: у него были галлюцинации, что он Христос. Зачинщики мусульманских погромов не предстали перед судом, нападения на христиан в этой области продолжались еще несколько месяцев. В августе 1856 года
