Он только говорит, что есть настоящая реальность. Когда вы узнаете ее, эта так называемая реальность просто побледнеет, станет нереальной. Сравнение возникает лишь после того, как увидишь высшую реальность, и не иначе.
Когда вы спите, вы видите сны и они для вас — реальны. Вы видите сны каждую ночь. Сон — одно из самых важных действий, которые вы совершаете. Если вы живете шестьдесят лет, двадцать из них вы спите и почти десять лет вы — видите сны. Десять лет в своей жизни вы смотрите сновидения. Десять лет непрерывных сновидений — только подумайте об этом. Каждую ночь... И каждое утро вы говорите, что всё это было нереально, а ночью, когда вы спите, сон становится реальным.
Во сне так трудно помнить, что это — сон. Но утром это легко. Что же происходит? Ведь вы — тот же самый человек. Во сне же есть только одна реальность. Как сравнить? Как можно сказать, что это — нереально? По сравнению с чем? Это — единственная реальность. Одно столь же нереально, как и другое, значит, не может быть никакого сравнения. Утром, когда вы открываете глаза, возникает другая реальность. Теперь вы можете сказать, что всё было нереально. По сравнению с этой реальностью сон становится нереальным.
Существует пробуждение, и, по сравнению с той реальностью и тем пробуждением, вся эта реальность становится нереальной.
Той ночью я впервые понял значение слова «майя». Не то чтобы я не знал это слово прежде, не то чтобы я не знал его значения. Как и вы, я тоже знал значение слова, но я никогда не понимал его прежде. Как можно понять без опыта?
Той ночью другая реальность открыла мне дверь, мне стало доступно другое измерение. Внезапно она оказалась здесь, другая реальность, отдельная реальность, настоящая реальность, как бы вы ее ни назвали — назовите это Богом, назовите это правдой, назовите это дхарма, назовите это дао или как угодно по-другому. Это было неназванным. Но оно там было — столь непроницаемо, и столь отчетливо, и еще столь вещественно, что его можно было коснуться. Оно почти душило меня тогда, в той комнате. Его было слишком много, и я еще не был готов к поглощению его.
Мне ужасно захотелось убежать, умчаться из комнаты, выйти под открытое небо — меня всё душило. Его — слишком много! Оно убьет меня! Если бы я остался еще на несколько мгновений, оно, скорее всего, задушило бы меня. Я выскочил из комнаты, вышел на улицу. Мне страшно хотелось быть под небом со звездами, с деревьями, с землей... с природой. И как только я вышел, чувство удушения исчезло. Та комната была слишком маленькой для столь большого явления. Оно было больше неба. Даже учитывая то, что небо бесконечно. Но потом я почувствовал себя лучше.
Я пошел к ближайшему саду. Это была совсем новая прогулка, как будто исчезло тяготение. Я шел, или бежал, или просто летел — понять было трудно. Не было никакого притяжения, я чувствовал себя невесомым — как будто меня подхватила какая-то энергия. Я был во власти некой другой энергии.
Впервые я не был одинок, впервые больше не был индивидуумом, впервые я был каплей в океане. Теперь целый океан был моим, а я был океаном. Не было никакого ограничения. Появилась огромная энергия, как будто я мог теперь сделать всё, что угодно. Меня там не было, была только энергия.
Я дошел до сада, где гулял каждый день. Сад был закрыт, закрыт на ночь. Было слишком поздно, это был почти час ночи. Садовники крепко спали. Мне пришлось лезть в сад как вору, пришлось забираться на ворота. Но что-то тянуло меня в сад. Я не мог преодолеть себя. Я плыл по течению.
Вот что я имею в виду, когда говорю снова и снова: «Плывите по течению, не сопротивляйтесь реке». Я был расслаблен, всё меня отпустило. Меня — не было. Там было это, если назовете это Богом — это был Бог.
Я хотел бы назвать его это, потому что Бог — слишком человеческое слово, оно стало слишком грязным от частого использования, слишком многие люди его испачкали. Христиане, индуисты, мусульмане, священники и политические деятели — все они извратили красоту слова. Поэтому позвольте мне называть его это. Это было там, а меня унесло, унесло приливной волной.
В момент, когда я вошел в сад, всё засветилось, и это было повсюду — благословение, счастье. Я как будто впервые видел деревья — их зелень, их жизнь, движение их соков. Сад спал, деревья спали. Но я видел живой сад, даже маленькие листья травы были прекрасны.
Я огляделся. Одно дерево светилось особенно ярко. Оно влекло меня, тянуло меня к себе. Это не я выбрал, это выбрал сам Бог. Я пошел к дереву, я сел под ним. Пока я сидел там, всё начало упорядочиваться. И вся Вселенная стала одним благословением.
Трудно сказать, как долго я там находился. Когда я вернулся домой, было четыре часа утра, то есть, должно быть, я был там, по крайней мере, часа три, но это казалось бесконечностью. Это не имело никакого отношения ко времени на часах. Это было безвременно.
Эти три часа стали целой вечностью, бесконечной вечностью. Не было никакого времени, никакого течения времени; это была девственная реальность — неискаженная, несравнимая, неизмеримая.
To, что случилось в тот день, продолжилось — не как некий процесс — это ощущалось тайно, тонко. Не как что-то определенное, постоянное, — потому что каждый момент оно случалось снова и снова. И каждый раз это становилось чудом.
Той ночью — и с той ночи — я никогда не был в теле. Я парю вокруг него. Я стал удивительно сильным и в то же самое время очень хрупким. Я стал очень сильным, но та сила — не сила Мухаммеда Али. Эта сила — не сила скалы, эта сила — сила розового бутона — столь хрупкого в своей силе, столь хрупкого, столь чувствительного, столь тонкого.
Скала останется, а цветок может исчезнуть в любой момент, но, тем не менее, цветок сильнее скалы, потому что он — более живой. Такова сила капли росы на травинке, сияющей под утренним солнцем — столь красивой, столь драгоценной, и такой, что может упасть в любой момент. Росинка столь несравненна в своем изяществе, но достаточно легкого бриза, чтобы она соскользнула и пропала навсегда.
Сила буддистов происходит не из этого мира. Их сила происходит из любви, как бутон розы или росинка. Их сила очень хрупка, уязвима. Их сила — сила жизни, а не смерти. Их энергия не та, что убивает, их энергия — энергия созидания. Их сила не в насилии, агрессии, их сила — сила сострадания.
Но я с тех пор никогда не был в теле, я только парю вокруг тела. И именно поэтому я говорю, что это было изумительное чудо. Каждую секунду я удивляюсь, что я всё еще здесь, ведь я не должен быть здесь. Я должен был бы исчезнуть в любой момент, но, тем не менее, я — здесь. Каждое утро я открываю глаза и говорю: «Итак, я всё еще здесь?» Потому это кажется почти невозможным. Чудо стало непрерывным.
Буквально на днях кто-то сказал: «Ошо, вы стали настолько хрупким и тонким, настолько чувствительным к запахам масел для волос и шампуней, что кажется: мы не сможем видеться с вами, если все не побреемся наголо». Между прочим, нет ничего плохого в том, чтобы быть лысым, лысина — это красиво. Как «брюнет — это красиво», так и «лысый — это красиво». Но это правда, и вам придется быть осторожнее.
Я хрупок, тонок и чувствителен. Это — моя сила. Если вы обрушите на цветок скалу, со скалой ничего не случится, а цветок погибнет. Но, тем не менее, вы не можете сказать, что скала сильнее цветка. Цветок погибнет, потому что цветок живой. Со скалой ничего не случится, потому что она — мертва. Цветок погибнет, потому что он не имеет разрушительной силы. Цветок просто исчезнет и уступит скале. Скала имеет разрушительную силу, потому что она — мертва.
Помните, с того дня я никогда не был в теле по-настоящему, только тонкая нить соединяет меня с телом. И я постоянно удивляюсь, что так или иначе целое хочет, чтобы я был здесь, поскольку я здесь — не благодаря моей собственной силе, я здесь — не по своей воле. Должно быть, это воля целого — оставить меня здесь, позволить мне задержаться на этом берегу немного дольше. Возможно, целое хочет поделиться чем-то с вами через меня.
