порядков, так и общественных устоев. Эта устойчивость особенно заметна на фоне развала в XVIII в. других позднесредневековых империй на мусульманском Востоке — Сефевидской и Могольской.
Более точно состояние Османской империи в XVIII в. можно было бы определить через понятие «структурный кризис», вызванный появлением заметных диспропорций между отдельными компонентами общественной системы, которые нарушали ее нормальное функционирование. Важнейшим результатом подобного явления должно быть устранение, по крайней мере, частичное, образовавшихся диспропорций и обеспечение возможностей дальнейшего развития всего имперского организма. К числу отличительных черт османского структурного кризиса следует отнести ограниченность сферы его действия лишь социально-политической областью общественной жизни, его направленность на частичное обновление, а не на ломку существующих порядков, относительно затяжной и весьма трудный характер самого процесса.
Известные факты османской действительности XVIII в. позволяют говорить о том, что основная причина социально-политических потрясений, которые угрожали устоям империи, коренилась в отставании институциональной системы от развития социально-экономических отношений и в тормозящем воздействии первой на общественное производство.
Сдвиги, происходившие в социально-экономической жизни османского общества XVII–XVIII вв., были весьма масштабны. В аграрной сфере они нашли свое выражение в окончательном разложении сипахийской системы условных держаний и одновременном утверждении ведущей роли крупного частного землевладения. Новые порядки означали изменение отношений, во-первых, между крестьянами и землевладельцами, а во-вторых, между последними и государством. Неравномерность развития отдельных районов империи крайне затрудняет выявление общих черт поземельных отношений, сложившихся в XVIII в. Однако если оставить в стороне специфические ситуации в отдаленных и пограничных областях, где султанская власть имела лишь чисто военно-политическую основу, то на большей части государства, включавшей Балканы, Малую Азию, Сирию, Палестину, Египет, все же можно выделить два наиболее распространенных варианта новой аграрной структуры. Один из них связан с практикой откупов (ильтизам), другой — с появлением фактически частных владений (чифтликов).
Обычно исследователи воспринимают откупщиков-мультазимов как своего рода агентов фиска, озабоченных лишь тем, чтобы сумма собранных с крестьян платежей не только покрывала их собственные расходы по приобретению откупа, но и обеспечивала им какой-то доход. Но подобный подход не учитывает того обстоятельства, что государство не только уступало право сбора определенных налогов, но и передавало мультазимам на время аренды владельческие права на землю. Это и позволяло откупщикам выступать в качестве вполне самостоятельных эксплуататоров крестьян, а последних вынуждало признавать явно завышенные требования первых.
С конца XVII в. султанское правительство обратилось к практике пожизненных откупов — маликяне, что свело до минимума возможности вмешательства властей в деятельность откупщиков. Через последних в сферу сельского хозяйства стал проникать значительный денежный капитал, концентрировавшийся в руках горожан, в первую очередь представителей государственного аппарата, торговцев и ростовщиков. Государственные земли, прежде изъятые из операций по купле-продаже, закладу, дарению и иным формам отчуждения, стали выступать объектом спекуляций, включаться в торговый оборот.
Как разновидность условных держаний, откупа не были связаны с выполнением определенной, чаще всего военной службы, с осуществлением хозяйственно-организационных функций, подобных тем, которые возлагались на сипахи в выделенных ему деревнях, а главное — владельцы ильтизамов и маликяне были избавлены от жесткой государственной регламентации в своих отношениях с крестьянами. Такая ситуация способствовала развитию частноправовых отношений в ущерб публично-правовым в сельских районах империи.
В еще более полном объеме оба отмеченных явления оказались присущими системе чифтликского землевладения. Ее выражением стали небольшие товарные хозяйства, использовавшие труд батраков и поденщиков и ориентированные на удовлетворение рыночного спроса в зерне, мясе, хлопке и другой сельскохозяйственной продукции. Средний размер чифтликов колебался в XVIII в. в пределах 25–50 га, т. е. они объединяли от 2 до 6 крестьянских наделов (чифтов).
Преобладание относительно небольших владений не исключало появления крупных, поскольку в условиях усилившейся анархии и произвола крестьяне предпочитали «добровольно» перейти под опеку наиболее могущественных землевладельцев (чифтлик сахиби). К концу XVIII в. некоторые из них (например, Али-паша Янинский, Пазванд-оглу Осман-ага и др.) держали под своей властью десятки и даже сотни сел.
Исследователи обратили также внимание на то обстоятельство, что наиболее интенсивно образование частных владений шло в тех районах, которые были связаны с крупными городами, предъявлявшими значительный и устойчивый спрос на сельскую продукцию, или располагались вдоль водных путей, существенно облегчавших ее вывоз.
Складывание аграрной структуры, отмеченной усилением частновладельческих тенденций, означало увеличение значимости вещной, прежде всего, поземельной, зависимости крестьян при сохранении определенных старых и появлении некоторых новых признаков личной несвободы. При этом менялась не только позиция эксплуатируемого производителя, но и фигура его эксплуататора. На смену сипахи или прямому агенту правительства, действия которых были строго регламентированы султанскими установлениями, пришли люди, чья деятельность определялась узкособственническими, а не государственными интересами.
Сколь бы ни было ограниченным участие подобных лиц в организации сельскохозяйственного производства, их стремление добиться увеличения доходности земельных владений выступало как своеобразный импульс к более эффективному использованию ресурсов, находившихся в их распоряжении, — земли, людей, скота.
Имеются свидетельства, подтверждающие некоторый прогресс производительных сил в земледелии. Появляются новые зерновые (кукуруза), технические (табак), садово-огородные (томаты, перец) культуры. На протяжении столетия значительно расширился экспорт сельскохозяйственной продукции из Леванта в страны Европы. Вполне вероятно, что увеличились поставки продовольствия и промышленного сырья в растущие города империи. Таким образом, можно говорить и о повышении общего объема сельскохозяйственного, особенно земледельческого, производства.
Сдвиги в поземельных отношениях затронули не только низы, но и верхи. В наибольшей степени от них пострадали сипахи, которые уступили свое главенствующее положение на местах новым провинциальным нотаблям — аянам, выросшим и окрепшим благодаря откупной системе и чифтликскому землевладению. Роль аянов, как наиболее характерных выразителей частновладельческих тенденций в общественной жизни Османской империи, достаточно многообразна. Оценивая ее в свете новой аграрной структуры, следует особенно выделить взаимоотношения аянов с государством, поскольку именно в этой сфере отчетливо видно, насколько расширились возможности османских землевладельцев в XVII–XVIII вв. Отныне государство не в состоянии жестко регламентировать объем их прав и доходов. Более того, расширение сферы действия откупов и умножение числа чифтликов привели в конечном счете к увеличению доли прибавочного продукта, присваиваемого аянами за счет доли, поступавшей в распоряжение султанского правительства.
Согласно подсчетам российских дипломатов, в первой половине XVIII в. при общей величине доходов империи в 250–300 млн. курушей «публичная» казна могла рассчитывать на 45–60 млн., или на пятую часть поступлений[17]. Для сравнения укажем, что в 20-х годах XVI в. центральное правительство распоряжалось примерно половиной общих доходов, в 60-х годах XVII в. — четвертой частью. Тенденция к уменьшению поступлений в государственную казну еще больше усилилась во второй половине XVIII в., ибо в начале XIX в. в распоряжение Порты поступала восьмая часть всех сборов. Пока невозможно определить, какая доля совокупного прибавочного продукта оседала именно у аянов, но конфликт интересов государства и крупных землевладельцев в рамках нового режима
