общегосударственных интересов, представляли собой центробежные, а не центростремительные силы.
Собственные же устремления османских аянов явно не совпадали с замыслами Порты. Они рвались к власти, опираясь на собственные вооруженные отряды и свои финансовые возможности. В конце XVIII в. их притязания выглядели достаточно вескими: большая часть провинций Османской империи находилась под контролем таких могущественных династов, как Али-паша Янинский, Осман-ага Пазванд-оглу, Мустафа-паша Байрактар, Али-паша Джаникли, Сулейман-бей Чапан-оглу, шейх Дагер. Своим возвышением они были обязаны не принадлежностью к сипахи или султанским рабам (капыкулу), а наличием земельных владений, денежного богатства и прочных местных связей.
На столичном уровне шел процесс складывания другой общности — стамбульской бюрократии, чему способствовало образование нового центра власти в результате выделения канцелярии великого везира из служб султанского двора и отделения дел, касавшихся османской династии, от государственных. С этим обстоятельством связано усиление роли великих везиров и их аппарата в решении основных вопросов внешней и внутренней политики империи, а также падение значимости традиционных источников пополнения рядов османской правящей элиты, в частности султанского двора. Подсчеты исследователей показывают, что в конце XVII — начале XVIII в. за счет лиц из султанского окружения заполнялось 26,3 % вакансий в центральном аппарате и 38,5 % — губернаторов провинций[19]. Зато значительно возросло число претендентов, опиравшихся на поддержку влиятельных покровителей из числа везиров и пашей, а также на родственные связи.
От султанских капыкулу новую группу внутри правящей верхушки отличала тенденция к карьере в рамках определенного ведомства. Так, в XVIII в. руководители наиболее специализированных ведомств — рейс-эфенди (управляющий канцелярией великого везира, ведавший внешними связями) и баш дефтердар (глава казначейства) — делали свою карьеру в рамках той службы, которую они в дальнейшем возглавляли. Соответствующие показатели в первом случае составили 81,8 % (первая половина XVIII в.) и 72,2 % (вторая половина XVIII в.), во втором — 85 и 85,7 % соответственно. Для сравнения отметим, что для поста командующего флотом (капудан-паши) степень профессионализма оставалась низкой (35,3 % в первой половине столетия и 56 % во второй)[20], что лишний раз демонстрирует отсталость османской армии и относительно низкий профессиональный уровень ее командного состава. Тенденция к ограничению деловых интересов какой-то одной сферой правительственного аппарата создавала возможность специализации, накопления и передачи навыков и опыта, приобретенных за время службы. Таким образом, бюрократия XVIII в. может рассматриваться как социальная группа, переходная от военно-бюрократической элиты XV–XVI вв. к профессиональному чиновничеству XIX в.
При всех различиях между аянами и стамбульскими политиками, ведшими между собой жестокую борьбу за власть, можно определить и некоторые общие черты, которые их сближают. Одна из них — страсть к наживе и личной выгоде, к накоплению богатства, в котором виделось верное средство для достижения и укрепления собственной власти. Английский дипломат Гренвиль, делясь своими наблюдениями за деятельностью Порты в 60-х годах XVIII в., отмечал: «Деньги — вот высший двигатель всех поступков этого продажного, непостоянного и плохо управляющего правительства»[21].
Перемены в жизни османского общества наступали неодновременно. Ранее всего они проявились в сфере материального производства, гораздо позже — в области социально-политических отношений. Заметное отставание процесса перестройки политической системы, начавшейся лишь в XVIII в., объясняет остроту кризисной ситуации в империи. Ее внешними выражениями стали акции, нарушавшие существовавшие порядки и приводившие к конфликту с государством, которое охраняло традиционные нормы общественной жизни. Само неподчинение реализовалось либо в виде внутриклассовой оппозиции, либо в виде социально-классового противоборства.
К выступлениям первого порядка следует отнести действия аянов и деребеев, срывавших все попытки центрального правительства добиться увеличения поступлений от податного населения в свою пользу. Иной смысл имела борьба народных масс против усиления гнета и произвола местных землевладельцев, ростовщиков и действовавших заодно с ними представителей властей. Формально выступления трудовых низов не были направлены против государства, но оно, тем не менее, оказывалось вовлеченным в эти конфликты. С одной стороны, райя апеллировала к султанскому правительству, добиваясь справедливости, понимаемой как восстановление прежде существовавших порядков; с другой — сама Порта принимала всевозможные меры для усмирения недовольных, не останавливаясь перед самыми суровыми наказаниями «мятежников». Одновременно она стремилась ограничить своеволие нотаблей, но шаги, предпринимавшиеся против них, не идут ни в какое сравнение с репрессиями против бунтующей «черни».
Как бы ни были внешне активны действия османских властей, они не могут опровергнуть единодушное мнение современников о неспособности центрального правительства контролировать ситуацию в стране. Социально-политический кризис в крупнейшей державе мусульманского мира был результатом двух различных, но тесно связанных между собой процессов.
Во-первых, он отражал резкое снижение дееспособности аппарата государственной власти. Выявившаяся к началу XVIII в. отсталость османских политических институтов сказалась как на падении эффективности прежних методов управления, так и на заметном сокращении материальной основы деятельности Порты из-за оскудения государственной казны и нехватки средств на содержание армии и растущего управленческого аппарата.
Во-вторых, неудачи попыток правящей верхушки восстановить свою власть над страной были связаны с изменением функциональной направленности действий государственного механизма. В период складывания имперской структуры основное внимание уделялось обеспечению существования как единого целого того политического конгломерата, каким была Османская держава. С переходом к более зрелым формам общественных отношений первостепенное значение обрела классовая функция, выражавшая отношение эксплуататоров к эксплуатируемым массам. Отсюда и столь явный интерес представителей государственной администрации к собственному обогащению и усилению налогового и иных форм гнета. При этом заботы о регулировании хозяйственной жизни, деятельность в социальной сфере, усилия по реализации внешнеполитического курса, поощрение деятелей культуры и искусства неизбежно отходили на второй план.
К началу XVIII в. имперская структура не исчерпала своих адаптивных возможностей, которые заключались в сочетании ее централизаторских и децентрализаторских начал. Меры, предпринимавшиеся османской правящей верхушкой на протяжении этого столетия, свидетельствовали о поиске средств приспособления к изменявшимся условиям. Конечным результатом этих усилий стало складывание фактически нового режима власти. От прежних порядков были унаследованы имперская организация и деспотическая (хотя и в ослабленном виде) форма правления. К числу новых черт следует отнести формирование более сложного и дифференцированного государственного механизма, открывавшего возможности для образования обширного бюрократического аппарата. Другая отличительная особенность состояла в появлении элементов обратной связи, что позволяло периферии оказывать известное влияние на решения центра. Еще одно новшество заключалось в переносе тяжести с прямых директивных методов управления, подкрепленных использованием репрессивных мер, на более опосредованные и менее насильственные.
Правящие круги предприняли реорганизацию структуры центральной власти с целью «перераспределения ролей» в аппарате управления. В итоге многие дворцовые службы и школы, готовившие основные кадры для султанского двора, высших эшелонов столичной бюрократии и провинциальной администрации, потеряли свое прежнее значение. Зато значительно расширились и стали более престижными канцелярии при великом везире и баш дефтердаре. Важным аспектом трансформации можно считать окончательное выделение
