чтобы взять показания, оставив Коу и Харальдсона в кабинете менеджера. Несколько минут спустя Харальдсон выскочил за дверь; лицо у него было цвета вареных креветок.
– С меня хватит этого парня! – сказал он полицейскому. – Если он еще раз назовет меня ублюдком, я размажу его по стенке.
Бенавидес заполнил протокол и сказал:
– Итак, мистер Коу, вы обвиняетесь в краже третьей степени, мелком правонарушении. Вы предстанете перед судом.
Продолжавшего протестовать Коу вывели за дверь.
– Я не согласен с вашей тактикой силовых методов, – сказал он Харальдсону. – Честно говоря, я не понимаю, что вы делаете в менеджменте.
Холл вернулся наверх и прочел протокол задержания. Вор указал свой возраст – тридцать три года, рост – 188 сантиметров, вес – 86 килограммов, волосы каштановые, глаза голубые, адрес: 1418 С. Дайэр. Холл знал эту часть Спокан-Вэлли. Красивые дома, состоятельные люди. Интересно, зачем кому-то оттуда опускаться до магазинной кражи. Стейк по-нью-йоркски и упаковка из четырех бутылок «Перье». Ну, парень хотя бы знает толк в качестве.
46
Я предпочитаю полную честность. Всегда.
Фред Коу, 5 апреля 1982 года
Прошло почти две недели с той ночи, когда Дженнифер Коу застукала ее и Кевина, и Джини Перхэм чувствовала себя подавленной. Рецессия душила рынок недвижимости Спокана, и как раз тогда, когда ей требовалось быть в лучшей форме, она едва могла сосредоточиться. Как обычно, проблема была в Кевине.
Она говорила себе, что просит прощения у того, кто сам должен просить прощения у нее. Однако это понимание не уберегло ее от тоски по любимому мужчине. Она убедила себя, что отреагировала слишком остро. В ту ночь, когда ворвалась Дженнифер, он всего лишь пытался выпутаться из неприятной ситуации. Конечно, он встретил ее радушно, но что ему оставалось? Позволить ей стоять на улице и кричать, пока она не перебудит всех соседей? Правильно ли наказывать его за попытку помочь психически неуравновешенной женщине?
Она размышляла о шестнадцати месяцах их романа. Иногда ей казалось, что половину времени они проводили в молчании. Какой же он был загадкой! Даже когда он вел себя как придурок, ей хотелось его обнять и защитить – от чего? От него самого? От его матери? От жизни? Ее огорчало, что она не могла вспомнить, чтобы он смеялся. Порой, когда они смотрели у него дома комедийные сериалы, он издавал короткий смешок, что делало его только еще более безрадостным – и притягательным. Она спрашивала себя, не тронулась ли умом. Она боялась, что ответ ей известен, но все равно ему позвонила.
Услышав ее голос, он, кажется, взволновался и сразу приехал. Как только он сел, она поняла, что он расстроен.
– Кевин, что случилось? – спросила она. – Это из-за меня?
– Нет, нет, Ворчунья, только не из-за тебя.
– Ну тогда скажи мне. Кевин, я тебя знаю. Что-то случилось.
Она протянула руку и сжала его ладонь. Когда он не ответил, она предположила:
– Дженнифер?
– Сейчас с ней нет проблем.
Он объяснил, что бывшая миссис Коу на следующий вечер после того, как застукала их в постели, поехала в город и попала в аварию на мотоцикле. У нее был глубокий порез на голове, и она уехала из города, отказавшись от госпитализации.
Он пригласил Джини провести ночь у него дома. Когда они приехали, он поцеловал ее так, будто между ними ничего никогда не происходило – и не могло произойти. Они проговорили до трех часов ночи. Он сказал, что у него есть новый план: почему бы ей не уйти из «Джеймс С. Блэк» и не перейти к нему в «Мэйн»? Вдвоем они стали бы самой успешной командой риелторов в Спокане.
– Еще одно, Зайчик, – сказал он, обнимая ее. – Я думаю, нам стоит поговорить о совместной жизни.
Она решила, что ослышалась. В течение нескольких месяцев она доказывала, что разделение расходов имеет смысл, а он настаивал, что это никогда не сработает. Вот это да! Она задавалась вопросом, что вызвало такую огромную перемену.
К середине сентября дошло до того, что ее одежда и часть мебели оказались в желтом доме на углу Двадцать девятой и Ребекки. Потом он сказал ей, что его арестовали за воровство в магазине. Она ни секунды не сомневалась, что это ошибка. Скорее уж ошибка кастинга: он был последним человеком на земле, который мог бы украсть. Он не раз говорил ей, что его объективистские убеждения не позволяют ему даже принимать подарки, что он и доказал, отвергнув несколько ее презентов. Как он мог быть вором?
– Это случилось, когда мы уже не встречались, – объяснил он. – Я просто не мог заставить себя тебе рассказать. Я думаю об этом день и ночь.
Он говорил без умолку несколько часов, начав с подробного объяснения своих отношений с людьми, которые выдвинули обвинения.
– Их фамилии – Харальдсон и Холл, – сказал он. – Я давно с ними боролся. А еще с Робином Розауэром, владельцем. Они меня подставили, а я был слишком глуп, чтобы это предвидеть.
Джини слушала сочувственно. Даже будь он нечестным, сказала она себе, у него не было бы причин воровать продукты. Он всегда мог поесть у родителей, что часто и делал. Джини не могла понять продажность «этих двух славных мелочных торговцев», как он их называл.
– Когда этот магазин открылся, – сказал он, – Медведиха и я были едва ли не первыми покупателями, и пока мы продолжали тратить много денег, к нам относились хорошо. Потом я раскритиковал некоторые их выкладки. Ну, знаешь, вроде туалетной бумаги на входе? Заходишь в магазин, думая о сочных стейках и выпечке, а видишь кучу туалетной бумаги. Отвратительно! Ты меня знаешь, Ворчунья: с моим опытом в маркетинге я не боюсь высказываться. Поэтому я начал писать предложения в карточках комментариев клиентов, которые они держат в ресторане. Я написал о том, как Харальдсон плохо управляет магазином. Я написал о том, как Холл поставил витрины в худших местах. Я написал еще несколько замечаний – не из злопыхательства, а в надежде, что магазин станет лучше и принесет городу больше пользы. Ну, знаешь, как мои предложения по развитию метрополии Спокан?
Джини сказала, что понимает, хотя и недоумевает, почему он никогда не упоминал об этом раньше. Они вдвоем часто делали покупки в «Розауэре» на Линкольн-Хайтс, и он всегда казался вполне довольным и едой, и обслуживанием.
– Однажды, – продолжил он, – я увидел Робина Розауэра, сидящего за другим столиком. Тогда я написал записку и отдал ее официанту, чтобы тот передал ее ему. Мистер Розауэр
