В итоге я осознал, что он просто клинический показушник и подхалим, способный сделать не только хорошую мину про плохой игре, но и вытерпеть что угодно, лишь бы это могло помочь ему хоть как-то подлизаться к более сильному. Через пару дней мне даже стало казаться, что он считает меня кем-то вроде своего приятеля, и я не спешил его в этом разуверять. Пусть думает, что хочет, лишь бы продолжал работать моей грушей.
Через четыре дня с начала моего пребывания во временном изоляторе забрали Егора с Олегом. У них должен был состояться суд, и я с полной уверенностью мог сказать, что мы с ними никогда больше не увидимся. Я только пожелал им удачи и понадеялся, что мой небольшой урок, продемонстрированный в первый же день на Шире, поможет им в дальнейшем хоть немного.
Дальше дни потекли так же спокойно и однообразно — тренировки, допросы, тренировки, сон, допросы… к нам иногда сажали каких-то странных типов, которые молчаливо косились на наши регулярные и длительные избиения, но их отселяли уже через день или два. А через недели полторы та же участь постигла и Ширу, и остался я в этой вонючей камере наедине с самим собой.
В тот же день меня снова вызвали на допрос, но повели не по обычному маршруту, а куда-то на второй этаж здания, где мне еще ни разу не доводилось бывать. Там меня завели в самый обычный кабинет, где за столом сидела вполне симпатичная женщина лет тридцати с погонами старшего лейтенанта. Я бы, может, и обманулся ее милой внешностью, однако ее колючие эмоции, что ударили меня словно пучком сушеного терновника по мордасам, быстро подсказали что за человек передо мной сидит.
— Оставь его, Юра. — Отозвалась женщина, не поднимая даже головы от бумаг и не глядя в нашу с конвоиром сторону. — А ты заходи.
О, а это уже явно было сказано для меня.
Не имея сил отвергнуть такое радушное приглашение, я сделал пару шагов от двери и уселся на дешевенький офисный стул, который подозрительно заскрипел пластиком даже от моего невеликого веса.
— Я что, разрешала тебе садиться?
— В ногах правды нет.
Я уже настолько успел устать от пресного однообразия своих дней, что даже такая неприятная беседа могла для меня стать хоть маленьким, но развлечением. А кроме того, сидеть в одиночку было совсем тухло, не говоря уже о невозможности тренироваться. А тут, если сумею раззадорить эту снежную королеву, так может меня и к более интересным соседям подселят?
— Ты мне поумничай еще! Встал, быстро!
В голосе женщины прорезались ощутимые грозные интонации, но пугать меня децибелами было так же бесполезно, как пытаться пластмассовой ложкой рыть окопы.
— Если я встану, то просто выйду отсюда, и никто меня не сумеет вернуть. Ты поняла, дорогая?
Гневно сощурив глаза, лейтенантша с трудом подавила в себе волну возмущения и злости. Она явно привыкла работать и с более крутыми ребятами, нежели я, и теперь в уме просчитывала варианты, как бы меня половчее обломать и сделать послушным.
Не знаю, насколько правдивы истории о пытках в застенках МВД, но ко мне подобные методы применять явно не рисковали, потому что я личность относительно известная, и такая неосторожность может поднять очень неслабую волну.
— Ты бы не дерзил мне Секирин, а то твоя жопа пойдет по кругу, даже не дожидаясь приговора суда.
Подобные грязные вещи прозвучали в исполнении этой холодной прелестницы настолько чужеродно, что я еле сумел сдержать неуместный смешок. Однако же губы мои все равно предательски дрогнули, не сумев до конца побороть наползающую на лицо улыбку.
— Тебе это кажется смешным?! Думаешь, я тут с тобой шутки шутить собираюсь?! — Женщина психанула, яростно полыхнув ослепительной вспышкой гнева, и зашвырнула свою ручку куда-то в другой конец кабинета, где та жалобно бряцнула пластиком и потерялась среди высоких стопок картонных папок.
М-да, похоже, нервная у этой дамочки работа, как легко она выходит из себя. Даже легче чем дознаватель Гуляев в первые дни нашего вынужденного общения. А общий план беседы у них, будто по копирку писан. Их что, где-то обучают такому?
— Тише, товарищ старший лейтенант, не кричи, — я подбавил в голос ехидства, видя, как это ее бесит, — может, в кино сходим, там и поговорим?
— Сейчас будет тебе кино… порно-драма в четырех актах. Юра!
В кабинет как-то излишне поспешно ввалился мой давешний конвоир, но увидев, что все вроде бы в порядке, и что все сидят на своих местах, успокоился.
— Юра, у меня нет времени с ним играться. Посади этого клоуна к блатным, пусть там его немного разомнут, ладно?
— Не вопрос, Надюш, сейчас организуем.
Некто Юра подошел ко мне, почти бережно взял под локоть и повел к выходу.
— Так что, Надюш, до завтра? — Я не удержался и подмигнул строгой лейтенантше, на что она внешне не повела даже бровью, сделав вид, что меня тут уже нет, но вот внутри полицейская взорвалась целым фейерверком непередаваемого возмущения.
На том мы и распрощались, двинувшись по узким ведомственным коридорам.
— Хочешь совет, Сергей?
Мне так неожиданно было услышать подобную фразу от своего сопровождающего, что я кивнул раньше, чем успел сообразить. Я уже и не помню, когда меня вообще полицейские по имени называли.
— Ты не лезь с ней в бутылку, она реально психованная немного.
Мне не потребовалось уточнять, о ком зашла речь.
— С чего такая трогательная забота обо мне? Я от вашего брата, обычно, получаю строго обратное. Поэтому особых причин любезничать ни с кем из вас не вижу.
— А зря, я вот к тебе совершенно ровно отношусь, — что самое удивительное, его слова вполне согласовывались с его чувствами, он действительно не испытывал в отношении меня никакого негатива, — да и в целом очень многое от человеческого отношения зависит. Вот ты разозлил Куц, она тебя сейчас посадит к беспредельщикам…
— Кого-кого я разозлил? — Переспросил я, не очень вежливо перебив полицейского.
— Куц — это фамилия старшего лейтенанта, с которой ты только что познакомился. — Терпеливо разъяснил мне конвоир. — В общем, разозлил ты ее, и она тебя сразу отправила в нехорошую компанию досиживать. А так бы сидел себе, чилился, ждал суда, тем более что ты в камере уже один остался. Лафа, а не отсидка. А теперь придется тебе сильно напрячься, чтоб эти дни без проблем прожить. Так же и во всем остальном пойдет, не понравился здесь, на тебя подготовят убийственный материал. Судья из-за этого может назначить более жесткий режим, а ФСИН отправить в самый гиблый изолятор. Оно вот так по цепочке, одно за другое цепляется, понимаешь?
— Да понимаю, — горестно вздохнул я, — да только ничего от вашего ко мне отношения уже не зависит. Меня и так будут по полной программе наказывать.
— Это почему ты так решил? Я краем уха слышал про твое дело, все же понимают, что ты не простого человека убил, а такого же уголовника.
— Ага, спасибо за такого же.
— Ой, ладно тебе к словам придираться. У тебя в любом случае есть еще неплохой шанс отправиться в колонию, а не в каземат. Ты поверь на слово, разница между ними просто колоссальная.
— Нет у меня никакого шанса. Вот ты знаешь, кто такой Сухов? — Непонятно почему, но мне захотелось немного пооткровенничать с этим дружелюбным полицейским. Совсем, видимо, крыша моя протекать стала.
— Ну, знаю.
— Вот он меня и собирается усадить. И каждый из вас сделает так, как скажет он. При таком раскладе от моего поведения не зависит уже ничего. Разве я не прав?
Ответом мне стало лишь задумчивое молчание, которое не прерывалось до того самого момента, когда меня передали в руки уже другого полицейского. Мой новый сопровождающий был уже не таким общительным, как Юра, да и эмоционально оказался более паршивым.
Он довел меня до железной двери, которая отличалась от входа в мою прошлую камеру только наличием распашного окошка, и грубо впихнул внутрь.
— Свежее мясо! — Весело объявил он для группы здешних сидельцев, что синхронно повернули головы в мою сторону.
