Но Кирилл серьёзно ограничил круг общения августейшей семьи, и без того не то чтобы широкий. Всё это было сделано для того, чтобы Александра Фёдоровна не подверглась влиянию каких-нибудь авантюристов, как это было во времена распутинщины.
Регент с довольной улыбкой осматривал укрепления и охрану, салютовавшую приехавшему Верховному Главнокомандующему. Между Однако на лицах солдат и офицеров нельзя было не заметить тени волнения. Похоже, слух о недуге императора всё-таки пошёл гулять. Значит, ещё день-другой, и об этом станет известно в столице. А ещё в течение недели — во всех губернских городах Европейской России. Надо было срочно действовать. Может быть, следует использовать такую волнительную новость для удара по оппозиции? Тогда следует на каждом углу кричать о том, что Алексей на краю смерти, что император серьёзно болен, и эта новость затмит другие, возможно, ещё более важные? А пока суд да дело…
Да, так и следует поступить.
— Ваше Высокопревосходительство! — Боткин находился в отвратительном расположении духа.
Он до белых костяшек сжимал кулаки, ходил из угла в угол, не обращая внимания на мятый пиджак и всклокоченную бородку. В глазах его застыла тревога, так сказать, высшей пробы.
— Скажите, как он?
Кирилл кивнул на двери покоев императора. Оттуда раздавались девичьи всхлипы. Кажется, Анастасия плачет…А может, Мария…Молодые княжны боятся, что потеряют брата.
— Мы не можем остановить кровь, идущую из носа, поминутно меняем ватные тампоны: они насквозь пропитываются. Ещё день, а может, два, и…И, боюсь, наступит непоправимое.
Боткин, не выдержав волнения, ударил кулаком по столу. И Кирилл, и охрана, и придворные с медиками сделали вид, что ничего не заметили.
— Может быть, требуются какие-то лекарства? Только скажите, и я всё привезу, — регент заложил руки за спину и тоже принялся ходить по приёмным покоям.
Раз в минуту-другую они встречались посередине, бросали друг на друга многозначительные взгляды и расходились. Так продолжалось долго, очень долго. Наконец Боткин произнёс:
— В общем-то, пора издавать бюллетени о состоянии здоровья Его Императорского Величества…Однако мы будем бороться за его жизнь. Попробуем кое-какие лекарства. Будем молиться, чтобы кровь перестала идти. Уже не раз и не два Господь проносил, и здоровье Алексея Николаевича оказывалось вне опасности.
— Хорошо. Я не буду беспокоить императора, скажите, если случай представится, сообщите о моём визите. И, прошу Вас, сделайте всё возможное, чтобы спасти императора!
Кирилл с надеждой посмотрел на Боткина. Тот остановился, не успев занести ногу для очередного шага, и совершенно спокойно ответил:
— Можете быть уверены: я сделаю всё, от меня зависящее, чтобы сохранить Его Императорское Величество для России!
В Боткине говорила гордость придворного врача и уверенность в собственных силах. Да пусть хоть петухом кричит, только бы спас Алексея! Только бы всё обошлось и на этот раз!
— Всецело полагаюсь на Вас, — кинул регент и направился к начальнику отделения Службы имперской безопасности в Царском селе.
Пробыв там около получаса и отдав приказания, касающиеся обеспечения охраны императора, Кирилл отбыл в Петроград. Он прибыл как раз вовремя: ровно через день должна была открыться мирная конференция…
Уже на вокзале, едва ступив на перрон, Великий князь оказался в гуще событий. Вокруг мельтешили люди, спешившие побыстрее покинуть поезд и оказаться на Невском проспекте, где назначен был парад моряков и солдат особо отличившихся в ходе войны частей. Сюда брали "с бору по сосенке": проспект должен был окраситься в червонно-чёрные цвета георгиевских ленточек и зазвенеть от бесчисленных медалей и орденов. Батальон лейб-гвардии Кирилловского полка должен был возглавить шествие, тут же должны были оказаться и бронеавтомобили.
Кирилл, ни на что не отвлекаясь, устремился в Штаб отдельного корпуса жандармов: здесь должно было собраться совещание, на котором решится исход предстоящих событий…
Как ни странно, в то же время, буквально в ту же минуту, в одном из залов Таврического дворца собрались "либеральные" министры. Здесь были Милюков, Гучков, Коновалов, Терещенко, Львов и, конечно же, Родзянко. Звали и Мануйлова, но тот был всецело поглощён работой над готовившейся реформой образования. Во всяком случае, именно под таким предлогом министр народного просвещения отказался придти на "частный и конфиденциальный разговор". Господа совещавшиеся оказались взвинчены до предела. Даже обычно спокойный, даже меланхоличный, Гучков кусал губы от волнения, ходил из угла в угол, заложив руки за спину, и бубнил себе что-то под нос. Терещенко, в невероятно дорогом фраке, выписанном прямо из Лондона, смежил веки и делал вид, что ушёл в глубокие раздумья. На самом деле он просто ждал, чтобы кто-нибудь всё-таки начала разговор. Милюков, единственный, кто хранил спокойствие из собравшихся, протирал пенсне, изредка бросая вопросительные взгляды на игравшего желваками Родзянко и устремившего в пустоту взгляд Львова.
— Господа, может быть, мы всё-таки начнём наше импровизированные заседание Совета министров? — первым таки не выдержал Коновалов.
Постоянная работа плохо сказалась на его нервах. Прежде спокойный, флегматичный, он стал дёрганым, огрызающимся на любые упрёки и даже намёк на критику. Ещё чуть-чуть, и его вполне можно назвать вторым Протопоповым — то есть, попросту говоря, свихнувшимся от напряжения.
— Отчего бы и не начать? — подхватил Гучков, наконец-то прекративший нервировавшие министров хождения из угла в угол. — Кирилл что-то затевает. Неделю назад его план реформ, даже не оговорённый с нами, опубликовали во всех газетах. И что же? Народ, похоже, радостно воспринял все те фантазии, о которых говорил регент.
— А не кажется ли Вам, Александр Иванович, что эта программа — как раз то самое, чего Вы просили от Николая в пятом году? — спросил Милюков, водрузив пенсне на законное место. — Лично меня, конечно же, насторожили все эти словеса про земельную реформу. Это не похоже на шаг к окончательному решению аграрного вопроса, верно. Но что касается образования — то здесь учтены все наши пожелания. Рабочий вопрос также начнёт решаться потихоньку.
— Нет, нас ждёт рабочая революция, как только всё это начнут воплощать в жизнь, — встрял Коновалов.
Будучи создателем и вдохновителем рабочей группы при военно-промышленных комитетах, он мнил себя величайшим специалистом по рабочему вопросу и представителем интересов всякого трудящегося. В общем, Владимир Ильич от деловых кругов, никак не меньше.
— Власть сейчас крепка, как никогда. Чего стоит проведение мирной конференции не в Париже или Лондоне, а в Петрограде? Здесь, в столице России, утрут нос немцам, огласят какой-нибудь документ о присоединении Царьграда — и толпы взвоют от счастья, примутся качать на руках регента. Во всяком случае, я рад, что мы наконец-то обрели вожделенные проливы, — парировал Милюков.
— Павел Николаевич, когда это Вы стали черносотенцем? — не выдержал Львов. — Неужели Вы с распростёртыми объятиями встретите любое предложение регента? Но ведь его политика заведёт нас…
— Она привела нас к победе, господа, надо смотреть фактам в лицо. Четыре года мы говорили о сильной власти — и вот она, у нас под носом, в лице Великого князя воплотилась. Он созывает Думу, и хочет изменить закон от третьего июня. Такого даже Вы, Александр Иванович, не требовали.
— Я требовал другое, более полезное для дела государственного, — огрызнулся Гучков.
Да, сильно же его вывело из себя то, что регент не захотел оговорить программу реформы с ним, выразителем интересов общественности! Великий князь даже товарищей министра — Шуваева и Маниковского — назначил без того, чтоб поставить Александра Ивановича в известность. Да, Гучков не спорил, что как минимум Маниковский — блестящий специалист, талант, но здесь дело касалось принципа! Кроме того, большинство идей министра оказалось регентом загублено ещё, буквально, во младенчестве. Что Кирилл себе позволяет? Сколько это может продолжаться? Надо к чёрту убрать его подальше от престола, иначе он наворотит дел! Он погубит Россию, Львов здесь прав, как он прав!
— Тем более…Мы теряем контроль над ситуацией, — озвучил общую идею Коновалов. — Настроить общественность против Великого князя будет очень трудно. Победителей, как говорится, не судят. Но…Если так будет продолжаться и дальше…Кто знает — может, он исполнит желание Николая вернуться к самодержавию и задавить всех инакомыслящих?
— До меня дошли слухи и о том, что вот-вот начнут ревизию военно-промышленных комитетов и Земгора, — произнёс голосом, полным смятения, Львов. — Если это так, то…
— То нам грозят неприятности, — продолжил Гучков. — Большие неприятности. Господа, не пора ли нам отнять руль у безумного шофёра и передать его в надёжные руки? Иначе нам грозит…
