— Да, теперь я вспомнил. Только ты все переврал. Это не я с ним подрался, это твой выродок пришел по мою душу, желая меня поставить на колени и отрезать мне уши.
— Пожалуйста, не оскорбляй его худым словом! Ислам запрещает нам бранить мертвых, ибо они уже получили то, что заслужили.
— Кхм… мертвых говоришь? В этом случае ваша религия права, он получил то, что заслуживал.
— Это ты его убил?
Резкий переход, выпаленный скороговоркой вопрос, при котором голос кавказца резко изменился, обретя неистовость и ярость степного урагана, что способен своими мощными порывами менять ландшафт. Он впился мне в глаза требовательным взглядом, словно имел на этот разговор хоть какое-то морально право.
— Тебе сказать честно, Далхан? — Спросил я, начиная почему-то испытывать душащую злобу. Какой-то старик, который не смог воспитать своего шакалёнка, приходит ко мне и требует у меня ответов, явно желая обвинить во всех грехах?
— Да… — едва выдохнул он, чуть ли не трясясь от внутреннего напряжения.
— Я не помню.
— Что? — Далхан вытаращил глаза, будто услышал нечто совершенно нереальное. — Как такое может быть?!
— Легко. Когда счет переваливает за десятки, ты перестаешь их запоминать.
Я не стал ничего больше пояснять, но этого совсем и не требовалось. Старик и так прекрасно понял из контекста нашего разговора, о чем именно я говорю.
— Ты-ы… ты чудовище!
— Ага, я знаю. Так я удовлетворил твое любопытство?
Ничего мне не отвечая, кавказец дрожащей рукой опустил телефонную трубку на рычаг, а потом закрыл лицо ладонями. Алмаз сидел рядом с каменным выражением лица, не стремясь каким-либо образом вмешиваться в происходящее.
А я понял, что мне здесь ловить больше нечего. Разговор окончен. Встав со стула, я направился обратно к охраннику, от которого чуть ли не в ультимативной форме потребовал отвести меня обратно.
Путь в камеру мне показался чуть ли не в три раза длиннее. Я задумывался над тем, действительно ли я убил сына этого кавказца? Его парень совершенно точно работал на Серба, а тот почил в огненной братской могиле со многими своими приспешниками. Вполне вероятно, что среди них был и… блин, даже имени отпрыска не спросил. Да я даже не попытался разузнать, как именно он умер, тогда бы я мог сказать хоть с какой-нибудь уверенностью. Но зачем мне оно нужно? Или все-таки нужно было заверить его, что я непричастен к гибели парня, чтобы не наживать себе лишнего врага?
Различные мысли и сомнения одолевали меня непрестанно, но сомневаться было уже поздно. Близилось время действовать.
Вернувшись в камеру, я двинулся к своему матрацу, который за время моего отсутствия так никто и не осмелился тронуть. Я снова собирался завалиться на него, дразня этим местную элиту, но не успел сделать от порога и шага, как окунулся в захлестывающие камеру эманации боли, страха и садистского удовольствия.
— Что, Штатив, — донесся до меня обрывок разговора, — мразина, не нравится?!
— Ы-ы-ы… хватит…
— Нет, говно, не хватит! Ты, тварь, какого хера свои культи распустил? Обломать их тебе что ли?!
— Да я просто оступился! Я не специально!
— Да мне насрать! На чем я спать теперь буду, если ты гамадрил трехногий, мне койку законтачил?!
— Я клянусь! Я не хотел! У меня больные ноги, мне тяжело ходить…
— Ходить тяжело? Значит, сейчас ты только ползать будешь, сучара неуклюжая. Будешь у нас не Штатив, а Удав, ха-ха-ха!
Само действо от меня было скрыто спинами других зэков, большинство из которых, судя по разлитым в воздухе эмоциям, явно получали удовольствие от того, что видели. А некоторые даже желали и сами поучаствовать в истязании, но боялись. И по вихрящимся маленьким болезненным миазмам я понял, что там сейчас кого-то неслабо так пресуют, а народ и рад бесплатному представлению.
Не то чтобы мне было до этого дело, просто взыграло собственное любопытство, а может и дар меня потянул навстречу чужим страданиям. Так что я подошел ближе, чтобы глянуть, кого вообще там мучают.
И, должен сказать, картина открылась моему взору не самая приятная. Тот самый мужик с костылем, на боль которого я обратил внимание ранее, сейчас валялся на полу, а один из блатных шакалят стоял на его ноге и с упоением вдавливал в нее свою пятку. Судя по всему, хромой перенес какую-то травму, и его сокамерникам было это прекрасно известно.
Хромоногий бился на полу, тщетно пытаясь вывернуться из-под чужой ступни, но сделал себе только хуже, потому что его мучитель наступил ему еще и на запястье. Боль бедолаги начинала подниматься, заполняя небольшую камеру, и настойчиво стучаться ко мне: «Впусти-и-и, впусти меня!» Но я не стал этого делать, потому что столь отвратительная картина издевательств над беспомощным выглядела настолько мерзко, что оскверняла меня одной только своей близостью.
С одной стороны, мне эти зоновские разборки были совершенно до фонаря, а с другой, несмотря на мой упивающийся происходящим дар, я хотел вмешаться и остановить это измывательство над увечным. Порой я удивлялся, как мне вообще удается сочетать в себе настолько противоречивые качества, но сейчас для удивления не было времени. Если я не встряну, то хромой страдалец и правда едва ли сумеет потом ходить.
Я подошел сбоку к упивающемуся своей властью над калекой блатному, и без всяких разговоров влепил ему с оттяжечкой мощную пощечину, вложившись в этот удар всем корпусом. Оплеуха вышла звонкой, словно удар ладонью по водной глади, да и к тому же достаточно сильной, потому что уголовник, стоящий на трепыхающемся теле двумя ногами, просто слетел с него и покатился по полу.
— А-а-а-а! Ублюдок! — Заорал он даже раньше, чем увидел кто его облагодетельствовал такой царской затрещиной. — Тебе кранты!
Уязвленный таким непочтением зэк вскочил, словно собирался тут же кинуться на обидчика, но с замиранием сердца поймал мой взгляд и тут же замешкался.
— Ты чё, охерел?! — Заревел он на всю камеру, пытаясь за децибелами скрыть свой страх. — Ты не врубаешься, что я тебя по понятиям теперь просто могу опустить?
— Рискни. — Безразлично пожал я плечами. — Мне все-таки кажется, что опустить ты можешь только глаза в пол.
Блатной заиграл желваками, но снова не сумел скопить в себе смелости, чтобы броситься в атаку. Он осторожно тронул пострадавшую щеку, на которой наливался багрянцем след моей пятерни, и тут же болезненно поморщился.
— Молись, ублюдок! И отращивай глаза на заднице, они тебе пригодятся!
С этими словами он развернулся и потопал к своей койке, грубо расталкивая по пути подвернувшихся сокамерников. Да уж, сильный удар я нанес по устоявшейся здесь тирании меньшинства, ничего не сказать. Думаю, ночью они попытаются на мне отыграться за все, это без вариантов.
Подойдя к тяжело дышащему хромому, я протянул ему ладонь, предлагая помощь, но тот колебался и не решался ее взять.
— С-спасибо, что не дали меня окончательно покалечить…
— Должен будешь, — полушутливо отозвался я, но мой собеседник, похоже, воспринял это за чистую монету. — Ты подниматься будешь, или я тут так и буду с протянутой рукой стоять?
— Извините, но я… это… вроде как зашкваренный, ко мне нежелательно прикасаться… уважать не будут.
— Да тебя ж только что этот мудила топтал. Или ты после него и зашкварился?
Я сказал это нарочито громко, во всеуслышание, пытаясь проверить пределы терпения здешней элиты. И хоть я явственно услышал в ответ на эту реплику скрежет зубов, но на меня снова никто не решился напасть. Вот что значит репутация! Быстро я тут заставил шваль с собой считаться, а ведь для этого всего лишь потребовалось в одного раскидать восьмерых утырков.
— Ой, зря вы так… — мужичок по кличке Штатив все-таки решился принять мою руку, и с натужным кряхтением поднялся с пола. Я помог ему взять костыль, и довел до своего матраца.
Там я опустился на него, приглашая хромого присесть рядом, но тот яростно запротестовал.
— Вы что! Мне нельзя! Меня же потом убьют…
