Хромой пытался что-то сказать, чтобы отсрочить неизбежное хотя бы на секунду, но его сердце вдруг споткнулось, и нависающий над ним зловещий силуэт начал растворяться в сгущающейся темноте.
Мое первое полноценное утро в этом СИЗО началось с внезапно включившегося света и заигравшей из хриплого динамика музыкальной заставки.
— Доброго-доброго-доброго утра, Москва! На студийных часах ровно шесть часов, а это значит, что большинство из вас уже встали с теплых кроваток и начинают очередной свой трудовой день! Сегодня, двадцать пятое декабря, за окном стабильные минус десять градусов, и возможны осадки! Так что будьте осторожны на дорогах, дорогие слушатели, ведь гололёд очень коварен…
Под омерзительно бодрую болтовню радиоведущего, которая раскаленными гвоздями вонзалась мне в сонный мозг, мои новые марионетки встали со своих спальных мест, где они всю ночь изображали здоровый сон, и принялись наводить порядок в камере.
В голове творился бардак, из-за которого я снова ощущал себя двумя разными людьми. Одна половина меня твердила, что я сделал все правильно, а другая жалела ни в чем неповинного Гену, который стал невольным свидетелем моей расправы над заключенными. Я словно до сих пор ощущал дурманящий привкус его страха и слышал его последние слова.
Повернув голову и отыскав взглядом мертвеца с костылем, в котором у того больше не было надобности, потому что у покойника уже ничего болеть не могло, я стыдливо отвел глаза. Смотреть на свою жертву было слишком больно и совестно, но все что я мог делать, это только каяться перед самим собой и сокрушаться. Однако это нисколько мне не помогало, напротив, делало только хуже.
Из памяти Геннадия я узнал, что у него где-то в Подмосковье был сын, с которым тот, впрочем, не жил, но все же очень любил. Жил он с бабушкой, которая забрала его у матери-алкоголички, и через два года должен был заканчивать школу. Если останусь в живых, то я обязательно постараюсь помочь их семье хотя бы материально, чтоб мальчишка мог спокойно выучиться. Большего, к сожалению, я дать ему не смогу…
Встряхнувшись, я напомнил себе, что это, вероятно, будет не последняя невинно загубленная мной душа, и если я не сумею держать себя в руках, то проще лечь прямо здесь и помереть. К моему удивлению, мне помогло. По телу словно прошла холодная волна, замораживая все чувства, и я снова был способен холодно мыслить и планировать дальнейшие свои шаги.
Теперь под моим контролем оказалось пятнадцать покойников, включая одного тюремщика. Последний в свободное от службы время вел свою обычную жизнь — отсыпался дома, целовал жену, которая беспокойно предлагала ему дома накинуть халат, волнуясь о том, что он слишком холодный. Исправно хвалил ее стряпню, которую на самом деле не ел, а тайком вываливал в унитаз, периодически ходил по магазинам, отвечал на звонки и сообщения от друзей, давал какие-то обещания… иными словами, старательно поддерживал иллюзию домашнего быта и обычной жизни.
К большому сожалению, его жена мне показалась хорошим и добрым человеком, отчего мне было до невыносимости жалко лишать её своего избранника. Она вовсе не была в курсе того, какая мразь живет с ней под боком. Она не знала, как последние одиннадцать лет ее супруг пытал и мучил людей в застенках изолятора, как они собирались с сослуживцами и отбивали заключенным пятки и почки, отчего те потом неделями мочились кровью. Иногда, конечно, они так поступали за дело, но нередко и просто ради веселья. Многие даже за каким-то хреном снимали некоторые сцены истязаний на телефоны, чтобы потом в своем кругу можно было их пересмотреть и обсудить.
Особенно веселым у них считалось раздеть какого-нибудь бедолагу, да, именно бедолагу, ведь так поступать с матерыми уголовниками им было страшно, они очень боялись мести от них и их товарищей, поэтому пытками подвергались простые люди, которые по мнению вертухаев вели себя «неправильно». Так вот, особенно веселым для них было распять какого-нибудь заключенного голышом на столе, стянув руки и ноги ремнями, а на задницу ему посыпать соли. Сверху на нее клали замороженную алюминиевую кружку с замороженной внутри водой, и принимались ждать.
В результате таких нехитрых манипуляций, под воздействием соли температура плавления льда заметно понижалась, и он начинал гораздо интенсивней поглощать тепло. Итогом становилось то, что седалище жертвы превращалось в одну сплошную холодовую травму, доставляя человеку множество мучений, когда невозможно толком ни ходить, ни сидеть. Относительно комфортно было только лежать на животе, да только кто же тебе позволит так проводить здесь время?
Называли здесь такое развлечение по-разному, кто-то называл эту процедуру Морозко или зимним поцелуем, а другие обезьяньей жопой. Сама по себе она не была болезненна, потому что холод купировал болевые сигналы, и истязаемый просто чувствовал очень неприятный холод, зато в плане последствий эта экзекуция была просто невероятна — вплоть до некроза мягких тканей.
В общем, среди персонала СИЗО, как оказалось, процент ублюдков и садистов ничуть не меньше, чем среди заключенных. И многих из них я теперь знал по именам и по лицам…
Но супругу этого Анатолия все равно было жалко. Она-то о своем муже думает только хорошее, и очень будет горевать с его уходом. Но кто теперь виноват, что она выбрала себе такого человека в супруги?
Мои размышления прервало появление дежурного. Он заглянул в окошко «кормушки» и скомкано осведомился о наличии ходатайств, жалоб и заявлений, а когда получил синхронный отрицательный ответ, быстро исчез.
Потом нам через все то же окошко сунули поднос с хлебом и сахаром. Выходило где-то по полбулки и по два кубика рафинада на каждого. На сутки совсем неплохо, да только хлеб был какой-то серый и крошащийся, словно его делали не из муки, а из пыли. Но голод не тетка, и когда до нас дошла очередь завтрака, состоявшего из сухой гречки, в которой не было даже намека на что-нибудь мясное, я умял сразу четыре порции, заев это целой итюхой. Да, странное название, я тоже удивился, но этим словом многие заключенные почему-то называли половину хлебной булки.
Раньше весь сахар себе забирала здешняя блатная пятерка, да только теперь он всем им был без надобности, так что я стал единственным обладателем белой смерти в этой камере.
Не так уж и дурно, если подумать. Аппетит у меня стал зверский, ведь восстанавливающийся организм бескомпромиссно требовал пищи, да еще и в совсем немалых количествах. Одной Силой сыт не будешь, как оказалось, и даже такое постное меню было радостно воспринято моим желудком.
По уже отработанной покойным охранником схеме, мои марионетки свалили остатки еды в чашу Генуя, весьма отвратительного, хочу сказать, вида, которая располагалась в самом дальнем углу камеры. И поскольку смыв в ней происходил посредством ковша, что был привязан цепью к рукомойнику, ушло немало времени, чтобы всю несъеденную жрачку протолкнуть в очко.
Всем этим я занимался потому что знал, что какие-то метаболические процессы в поднятых покойниках протекают, но вряд ли они будут в состоянии переваривать пищу. А что станет с мертвецом, если он послушно станет питаться три раза в день? Гречка из горла полезет? Или из какого другого отверстия? Проверять мне этого не очень-то хотелось, тем более в это время, так что я оставил это исследование на потом.
После завтрака прошла короткая поверка, во время которой тюремщик пытливо всматривался в мое лицо, пытаясь отыскать, по-видимому, следы от воспитательного процесса, но, ясное дело, ничего похожего не находил, чем оказался до невозможности огорчен.
Затем нас повели на прогулку! Звучит здорово, правда? Но здорово это только до того момента, пока не узнаешь, что «прогулка» проходит здесь в каменном загоне с четырехметровыми стенами, где потолок заменяет широкая арматурная решетка, так что удовольствие от такого моциона было получить очень сложно.
За стенами послышались перекрикивания заключенных из других камер, кто гулял в таких же выгульных дворах.
