— Но меня же не убивают, садись.
— Так это вас… — возразил Штатив. — А меня тут просто съедят. Боюсь, что за ваше вмешательство на мне и так жестоко отыграются. Тут и раньше жизнь была не сахар, а теперь и вовсе вилы будут…
— Ну раз так, то чего себя ограничивать? Приземляйся, подсластишь себе свой «не сахар».
— А, — махнул рукой хромоногий, — и верно! Невмоготу уже терпеть…
Он тяжело опустился рядом и вытянул ноги. Облегчение, которое Штатив при этом испытал, было для меня буквально осязаемым. Настолько этому человеку было тяжело и мучительно проводить дни напролет на ногах, что возможность присесть пересилила даже страх перед возможными проблемами в будущем.
— Э, Штатив, сучара, ты совсем оборзел?! Подскочил быстро, гнида пятилапая, ночью валяться будешь!
Ну-ка, кто это там такой смелый?! Кто еще не боится в мою сторону головы повернуть? Неуж-то сам Батя голос подал?
Я придержал рукой попытавшегося было подняться сокамерника.
— Я же тебе русским языком сказал, на меня даже не смотри.
— Я не с тобой базарю, так что захлопнись! Ты что, заступником тут заделаться решил?
Он ответил весьма резко и эмоционально, но все же ни рискнул употребить в мой адрес ни одного ругательства или оскорбления. Батя искренне боялся, что я отхлещу его прямо на глазах у всей камеры, как только что поступил с его приближенным.
— А даже если и решил, тебя это с чего взволновало?
Бедный зэк аж заискрился от злобы и ненависти, пребывая в пограничном состоянии, в котором ему хотелось меня жестоко покарать прям немедленно, но совершенно не было уверенности в успехе сего мероприятия.
— Хана твоей зверушке, и тебе тоже хана. — Только и смог выдавить он из себя.
— Да ну? — Притворно удивился я на уже десятую за этот день угрозу. — Да вы же псины ссыкливые только гавкать можете. А если нет, то почему кроме слов я от вас ничего еще не увидел?
Авторитет прямо-таки оскалился, глядя на меня бешенными глазами, и когда я уже решил, что окончательно его допёк, и теперь уж точно драке быть, он отвернулся к своим шестеркам и принялся с ними что-то обсуждать, ожесточенно жестикулируя. Видимо уже мечтали, как разделаются со мной, наивные.
— Зря вы так с ним. — Подал голос Штатив. — Батя вам этого не простит…
— Ну так хорошо же. Скажи, пока я отсутствовал, они обсуждали, как будут меня прессовать?
— Э-э-э… ну, вообще-то да…
— Ночью собираются напасть?
— Да. — Честно ответил хромой. — А как вы узнали?
— Да что тут знать… я бы удивился, если б они придумали что-нибудь другое. Ты мне еще вот на что ответь, кто собирается участвовать в этом?
— Все…
— Что, прям все-все? И эти тоже что ли? — Я кивнул головой в сторону переминающихся с ноги на ногу заключенных, что как овцы в загоне бесцельно бродили по камере, обходя по широкой дуге шконки с блатными.
— Ну, я не видел, чтоб кто-то отказался. Идею поддержали единогласно.
— И ты тоже? — Подозрительно взглянул я на своего соседа.
— Да ну бог с вами! Кто ж меня спрашивать-то будет… я даже в обсуждении и не участвовал.
— Понятно. Тогда вот что, ты… кстати, как тебя зовут?
— Штативом кличут все.
— А нормальное имя?
— Генка я.
— Вот что, Гена, ты ночью спи крепко, глаза зажмурь посильнее, и ни при каких обстоятельствах не открывай. Я не знаю, подушкой там накройся, если они тут есть, или еще чего придумай. Договорились?
— Э-э-э… — хромой явно был растерян от такого моего требования, но счел за благо с ним согласиться. — Хорошо.
— Ну и ладушки. А ты как вообще сюда попал, Генка? — Мне, по сути, была неинтересна судьба этого человека, но раз уж выпал шанс скоротать время за беседой, то почему бы и нет?
— Да как-как… посадили меня в камеру, а там кровать у самого окна. Меня за ночь так сильно продуло, что наутро скрючился, и еле с кровати встать сумел. Ну мне что делать? Я пошел к вертухаям и пожаловался, что, дескать, у меня ноги больные, что мне нельзя под сквозняком спать. А те только посмеялись. Ну я рассердился маленько, нагрубил им, и вот я, собственно, в «клоповнике».
— Ну а в СИЗО вообще за какие заслуги загремел?
— Так можно сказать все из-за того же, из-за языка своего. Я ж, как видите, хожу неважно совсем. Работать не могу, и до последнего года у меня вторая группа была по инвалидности. Хоть какую-то копейку, но от государства получал. А тут на ежегодном подтверждении категории эти кишкомоты из соцэкспертизы мне заявили, что я теперь здоров, и не видать мне большее инвалидности. А я, верите, нет, и ста метров пройти не могу без костыля и передышек! Это они здоровым называют?! Вот я там и разругался с ними всеми в пух и прах… а потом председатель, самый главный из них, встал, начал орать на меня, хватать, да из кабинета пытался вытолкнуть. А я вроде как сопротивляться начал, да ненароком зарядил ему костылём прямо в лоб. Да так сильно попал, что у того сотрясение теперь.
Штатив ненадолго замолчал, немного переводя дух после своей пылкой речи, а потом продолжил:
— И вроде бы все ничего, да только председатель этот оказался чьим-то то ли сынком, то ли племянником. Какой-то шишки из органов. И меня прямо на следующий день нашли, из дому в наручниках выволокли, как преступника. Сперва закрыли за причинение вреда здоровью какой-то там тяжести, а на последнем заседании прокурориха вообще грозилась, что переквалифицируют в покушение на убийство. Ну, вот как-то так у меня вышло. Я, выходит, со своим костылем на жизнь важного человека покусился…
Я немного помолчал, переваривая услышанное. Судя по ровному эмоциональному фону, Гена мне рассказал все честно, а если что и утаил, то нечто такое, что сам важным не считал. И история Штатива вдруг напомнила мне, что в СИЗО могут сидеть не только отъявленные преступники и ублюдки, каковыми я по умолчанию считал всех оказавшихся здесь. Тут есть и обычные люди, угодившие в жернова уголовно-исполнительной системы по стечению обстоятельств и собственному неразумению. Да взять хотя бы тех же Олега и Егора, с которыми я познакомился в первый день нахождения в изоляторе временного содержания, куда загремел сразу после больницы. Разве за свой проступок они достойны пополнить ряды моего легиона?
Да уж, не очень красиво могло получиться, начни я тут убивать всех напропалую. Это был бы серьезный удар по моей и без того угольно черной совести. Значит, я должен внести в план серьезные коррективы и провести хотя бы маломальский отбор кандидатов.
— Слушай, Штатив… то есть, Гена, а ты всех тут знаешь, кто за что сидит?
— Ну, не всех, но большинство.
— Ты тогда передай всем, кто не конченный подонок, что если они будут участвовать в ночном развлечении, затеянном Батей, то это станет последнее, что им доведется сделать в своей жизни. Понял, Гена? Последнее, и я вовсе не шучу.
Штатив испуганно сглотнул, испытав вдруг передо мной настоящий животный страх. Если б не стены, железные двери, охрана и решетки, бежал бы он быстрее спринтера, только изредка помогая себе костылем. Но бежать отсюда было некуда, поэтому он лишь мелко закивал, показывая, что слова мои услышал, понял, и ни на секунду не усомнился в их серьезности.
Близилось время отбоя, и атмосфера нездорового предвкушения в камере накалялась. Штатив ее ощущал даже кожей, непроизвольно ёжась и тревожно сжимаясь внутренне. Он честно подошел к каждому из «чертей», как их называла пятерка захвативших тут власть бандитов, и передал слова этого странного незнакомца, про которого по всей «Тишине» ходили устрашающие слухи. Люди поговаривали, причем не одни только заключенные, но и тюремщики, что он один отделал целую банду белгородских гоп-стопщиков. Неудивительно, что Батя испугался выступить против него в открытую, а трусливо решил устроить ему темную.
Однако остальные сокамерники отказались внять голосу рассудка. То ли они боялись отказать авторитету, то ли действительно не хотели пропускать «веселье», но каждый, буквально каждый послал Штатива на три советские буквы. А один так вообще настучал одному из прихвостней Бати, после чего тот пообещал Гене, что он будет следующий на очереди, сразу после новичка.
