Тяжело было покидать весной жену, постепенно замыкавшуюся в своей озлобленности, несшую на себе вину бездетности семьи и каждый день навещавшую могилу, в которую много лет тому назад опустили крошечное тельце. И еще тяжелее было возвращаться в конце года к этой жене и выяснять, насколько сильнее за прошедшие месяцы она погрузилась в уныние, скорбь, оцепенение. Это было тем тяжелее, что он по-прежнему всем сердцем любил ее.
И вот ребенок. Когда нищенка заговорила с ним, он увидел его впервые: всего пара дней от роду и такой слабый, что походит на старичка. Ребенок не закрывал глаз, но, воспринимал он что-то или нет, Никлас не знал. Женщина покормила его грудью; но она сама была так истощена, что вряд ли смогла дать ему больше нескольких капель молока. Ребенок все время, не мигая, смотрел на него своими широко открытыми огромными глазами; и даже лежа у груди матери, не отводил взгляда от мужчины.
Никлас сделал все возможное, чтобы женщине и ребенку было комфортно. В одной из повозок, в которой перевозили материю и потому снабдили ее просмоленной крышей от дождя, он сумел – между тюками сукна – отыскать для них теплое местечко. Каждый шаг, сделанный его лошадью, тут же отправлял его мысли к этим двоим, и Никлас со смешанным чувством надежды и страха наблюдал, куда приведут его эти мысли.
Наконец он попросил помощи у Бога. Если ребенок умрет до того, как они доберутся до Праги, он оплатит его похороны и выдаст женщине некоторую сумму, что поможет ей пережить зиму. Если же ребенок выживет, он попросит женщину позволить ему усыновить ребенка. Теперь решение оставалось за Богом.
Ребенок выжил. Он не умер, даже ни разу не заболел в течение всего пути, растянувшегося на целых четыре дня из-за медлительности запряженных ослами повозок. Он никому не мешал, просто все время смотрел на Никласа своими глазищами, стоило тому лишь бросить мимолетный взгляд на повозку с сукном. Никлас начал спрашивать себя, не послал ли Господь снова на землю душу его первенца, умершего при родах, чтобы подарить ему второй шанс, и не устроили ли ангелы Господни все таким образом, чтобы они встретились на дороге, ведущей в Прагу. Ребенок был женского пола, а у Никласа должен был родиться сын. Впрочем, это не имело совершенно никакого значения.
Во время последнего привала перед Прагой Никлас отвел женщину в сторону и поговорил с ней.
7
– Ты с самого начала знал, что это не ее ребенок?
– Нет, – ответил Никлас. – Я и представить себе не мог, что это значит для матери, когда ей предлагают забрать у нее ребенка… «Знаете, я могу гораздо лучше о нем позаботиться, чем вы, дорогая моя». – Никласа передернуло. – Я рад, что по крайней мере этого греха не совершил.
– Она в результате рассказала тебе, что ребенок – единственный выживший свидетель ужасной бойни, совершенной сошедшим с ума монахом среди гугенотов – беженцев из Франции.
Никлас некоторое время молча смотрел на Киприана.
– Да, – ответил он наконец.
Тот факт, что он не стал спрашивать, откуда это известно Киприану, говорил о том, что он оценил способности своего собеседника. Киприан напомнил себе, как Никлас вышвырнул его из дома с необычными словами прощания: «Ты мне нравишься». Он подавил снова поднявшуюся в нем ярость. «Мы бы не стояли здесь перед телом возлюбленной человека, оказавшегося настоящим преданным другом, если бы ты так упрямо не придерживался своих дурацких планов насчет свадьбы своей дочери и Себастьяна Вилфинга», – с горечью подумал он. Впрочем, ему показалось совершенно бессмысленным проявлять свою ярость. В мозгу Киприана начали формироваться ответы на большинство вопросов, кроме одного, самого главного: где же Агнесс?
– Она больше никаких подробностей мне не сообщила, только то, что для меня будет лучше не знать их, и потребовала от меня пообещать, что ребенок никогда не будет иметь никаких дел с церковью. Я недолго подумал и пришел к собственным выводам. Она родилась гугеноткой, и никто не должен был знать, что эта бойня вообще произошла. Католики и протестанты в Богемии вцепились бы друг другу в глотки, и вся страна тогда оказалась бы втянута в гражданскую войну. – Никлас сжал кулаки. – Киприан, мне было абсолютно все равно, была Агнесс дочерью какого-нибудь свинопаса, родившейся в грязи, или же французского короля. Но мне стало ясно: эта группа гугеноток, умудрившихся добраться невредимыми до самой Богемии, не могла состоять из простых, бедных женщин. Я решил, что будет только хуже, если выяснится, что французские дворянки были убиты во время бегства в Богемию. Гугеноты. А ведь половина дворян в Богемии – протестанты, в то время как вторая половина – католики. Политика и вера! Я пообещал, что буду держать Агнесс подальше и от того и от другого.
«И потому ты пытался держать ее как можно дальше от меня, – подумал Киприан. – Потому что я – доверенное лицо своего дяди; потому, что во всем мире не сыщется второго человека, в котором бы политика и католическая вера так тесно переплелись, как в нем». Он грустно покачал головой.
– Агнесс должна была умереть, – сказал он. – Но монах, который должен был убить ее, вместо этого ее спас.
«Брат Томаш, – подумал он, – ты все еще лежишь в старом подземелье под развалинами Подлажице и гниешь заживо, потому что твоя человечность была так велика, что ты из двух грехов решил выбрать больший для себя, а именно – непослушание правилам ордена. Ты спас жизнь человеку, которого я люблю».
– Устроить все в Праге оказалось делом несложным. Я приказал отнести Агнесс в приют, не имевший отношения ни к одному Пражскому церковному приходу, сделал внушительное пожертвование, чтобы с ней там хорошо обращались, организовал поездку назад в Вену и в день отъезда забрал ее из приюта. Я нанял двух кормилиц и одну повариху, чтобы девочка могла благополучно пережить поездку. С тех пор каждый раз, приезжая сюда, я жертвовал деньги этому приюту. Я считал это чем-то вроде гарантии. Если Бог будет знать о моей неисчерпаемой благодарности Ему за сделанный Им подарок, то с Агнесс ничего… ничего… – Издав какой-то неприятный звук, Никлас замолчал.
– Но где же Агнесс сейчас? Если тебе это известно, Никлас, то скажи мне. Ее жизнь в опасности!
Никлас глупо заморгал. Он повернулся к Андрею, уже до такой степени сумевшему овладеть собой, что он мог стирать платком остатки сажи и копоти с лица Иоланты. Ребенок на его коленях жалобно хныкал. Никлас сочувственно посмотрел на него. Краем глаза Киприан заметил, что за этой сценой наблюдает и Терезия. Киприан был готов поклясться, что услышанные ею детали тайны Никласа раньше не были ей известны. Никласу предстояла дальнейшая исповедь.
