Ты не можешь этого понять. Ты из другого мира. Ты без остатка принадлежишь добру, как я – злу.
Сципион. Я могу понять.
Калигула. Нет. Во мне что-то такое – безмолвный омут, гниющие водоросли… (Внезапно изменившимся голосом.) Наверно, твое стихотворение прекрасно. Но если хочешь знать мое мнение…
Сципион (в той же позе). Да.
Калигула. Все это страдает малокровием.
Сципион резко откидывается назад и с ужасом смотрит на Калигулу. Он говорит глухим голосом, отстраняясь все дальше от Калигулы и напряженно в него вглядываясь.
Сципион. О чудовище, гнусное чудовище. Ты опять ломал комедию. Ты ломал комедию только что, да? И ты собой доволен?
Калигула (с легкой грустью). В том, что ты говоришь, есть правда. Я ломал комедию.
Сципион (тем же тоном). Какое у тебя, наверно, подлое и кровавое сердце. Столько злобы и ненависти – как они, наверно, тебя терзают!
Калигула (мягко). Довольно, замолчи.
Сципион. Как мне тебя жалко и как я тебя ненавижу!
Калигула (с гневом). Замолчи.
Сципион. И в каком же мерзком одиночестве ты, наверно, живешь!
Калигула (взорвавшись, бросается на него, хватает за шиворот и трясет). Одиночество! Разве ты его испытал? Одиночество поэтов и худосочных. Одиночество? Какое? Ты не знаешь, что человек никогда не остается один! Что весь груз будущего и прошлого повсюду с нами! С нами те, кого мы убили. И это еще не самое трудное. Но с нами и те, кого мы любили, кого не любили и кто любил нас, раскаянье, желания, горечь и нежность, шлюхи и вся шайка богов. (Отпускает его и возвращается на свое место.) Побыть одному! О, если бы я только мог погрузиться в одиночество, но не в мое, отравленное присутствием других, а в настоящее, в тишину и трепет дерева! (Садится, внезапно охваченный усталостью.) Одиночество! Нет, Сципион. Оно пронизано скрежетом зубовным и все звенит умолкнувшими звуками и голосами. И подле женщин, которых я ласкаю, когда нас окутывает ночь и я, отделившись от своей наконец-то насытившейся плоти, надеюсь между жизнью и смертью побыть хоть немного самим собой, мое одиночество заполняется до краев едким запахом наслаждения под мышками у женщины, дремлющей рядом со мной.
Он как будто выдохся. Долгое молчание.
Сципион заходит Калигуле за спину и неуверенно приближается к нему. Протягивает к Калигуле руку и кладет ему на плечо. Калигула, не оборачиваясь, накрывает его руку своей.
Сципион. У каждого человека есть какая-то отрада в жизни. Она не дает все бросить. Ее зовут на помощь, когда выбиваются из сил.
Калигула. Это правда, Сципион.
Сципион. Неужели в твоей жизни нет ничего такого? Закипающих слез, тихого убежища?
Калигула. Пожалуй, есть.
Сципион. Что же это?
Калигула (медленно). Презрение.
Занавес
Действие третье
Сцена первая
За закрытым занавесом звуки барабана и тарелок. Занавес поднимается, открывая что-то вроде ярмарочного балагана. В центре задернутая занавеска; перед ней на небольшом помосте Геликон и Цезония. По обе стороны от них музыканты с инструментами. На скамьях спиной к зрителям сидят несколько сенаторов и Сципион.
Геликон (голосом ярмарочного зазывалы). Подходите! Подходите!
Тарелки.
Боги снова спустились на землю. Гай, цезарь и бог, известный под именем Калигулы, ссудил им свое человеческое обличье. Подходите, обыкновенные смертные, священное чудо совершается на ваших глазах. По особой милости к благословенному царствованию Калигулы божественные тайны открываются всем и каждому.
Тарелки.
Цезония. Подходите, господа! Поклоняйтесь и платите сколько можете. Небесная мистерия сегодня всем по карману.
Тарелки.
Геликон. Олимп и его закулисная жизнь, его интриги и слезы, его обитатели запросто, по-домашнему. Подходите! Подходите! Вся правда о ваших богах!
Тарелки.
Цезония. Поклоняйтесь и платите деньги. Подходите, господа! Представление начинается.
Тарелки. Рабы бегают взад и вперед, вынося на помост разные предметы.
Геликон. Потрясающее воссоздание истины, предпринятое впервые. Силы небесные показываются здесь, на земле, во всем их великолепии, захватывающее, невиданное зрелище: молния (рабы зажигают греческий огонь), гром (катят бочонок с камнями), сама судьба в своем триумфальном шествии! Подходите и смотрите!
Отдергивает занавеску, за которой предстает Калигула на пьедестале, переодетый шутовской Венерой.
Калигула (любезно). Сегодня я – Венера.
Цезония. Обряд поклонения начинается. На колени.
Все, кроме Сципиона, опускаются на колени.
И повторяйте за мной священную молитву Калигуле-Венере: Богиня скорби и пляски…
Патриции. Богиня скорби и пляски…
Цезония. Рожденная из волн, вся липкая и горькая от соли и пены морской…
Патриции. Рожденная из волн, вся липкая и горькая от соли и пены морской…
Цезония. Ты, подобная улыбке и сожалению…
Патриции. Ты, подобная улыбке и сожалению…
Цезония. …обиде и восторгу…
Патриции. …обиде и восторгу…
Цезония. Научи нас равнодушию, возрождающему любовь…
Патриции. Научи нас равнодушию, возрождающему любовь…
Цезония. Наставь нас в истине этого мира, гласящей, что ее в нем нет…
Патриции. Наставь нас в истине этого мира, гласящей, что ее в нем нет…
Цезония. И ниспошли нам силы жить достойно этой несравненной истины…
Патриции. И ниспошли нам силы жить достойно этой несравненной истины…
Цезония. Пауза!
Патриции. Пауза!
Цезония (продолжает). Осыпь нас своими дарами, осени наши лица своей беспристрастной жестокостью, своей непредвзятой ненавистью, кидай нам в глаза полные пригоршни цветов и убийств.
Патриции. …полные пригоршни цветов и убийств.
Цезония. Прими своих заблудших чад. Впусти их в суровый приют своей равнодушной и мучительной любви. Надели нас своими страстями без предмета, печалями без причины и радостями без будущего…
Патриции. …и радостями без будущего…
Цезония (очень громко). О ты, такая опустошенная и палящая, бесчеловечная, но земная, опои нас вином своего безразличия и заключи нас навеки в свое мрачное и грязное сердце.
Патриции. Опои нас вином своего безразличия и заключи нас навеки в свое мрачное и грязное сердце.
Когда патриции заканчивают последнюю фразу, Калигула, до того неподвижный, громко фыркает и возглашает трубным голосом.
Калигула. Да будет так, дети мои, ваши молитвы исполнятся.
Садится по-турецки на пьедестале. Патриции по очереди преклоняют перед ним колени и протягивают монету; потом собираются в правом углу сцены, прежде чем уйти. Последний из них в смятении забывает дать монетку и отходит. Но Калигула рывком вскакивает на ноги.
Калигула. Эй! Эй! Поди-ка сюда, мой мальчик. Поклоняться – это прекрасно, но давать деньги – еще лучше. Спасибо. Вот и хорошо. Если бы боги не имели других сокровищ, кроме любви смертных, они были бы так же бедны,
