одной из причин, почему панки приняли это вещество; журналистка Джули Берчилл превозносила сульфат как истинный наркотик рабочего класса, который давал уверенность для вызова так называемым социальным верхам и даже повышал IQ на несколько пунктов.
В своей классической работе 1975 года «Культура спидов: употребление и злоупотребление амфетамином в Америке» Лестер Гринспун и Питер Хедблом проводят резкое сравнение марихуаны и амфетамина, утверждая, что курение травки прививает ценности, идущие вразрез с капиталистическими нормами, тогда как амфетамин усиливает все конкурентные, агрессивные и солипсистские тенденции западной индустриальной жизни. Гринспун и Хедблом называют его «криминогенным» наркотиком, отмечая крайнюю социальную нестабильность спидовых субкультур, для которых характерны кидалово, «справедливое» возмездие, паранойя и взрывы насилия по малейшему поводу. Теренс Маккенна, проповедник дарованных Геей растительных психоделиков, таких как волшебные грибы, относит амфетамин к числу «доминантных наркотиков» наряду с кокаином и кофеином.
В химическую формулу МДМА заложен своего рода эффект «меньше значит больше»: то, что начинается как эмпатоген, при регулярном употреблении вырождается (по своему эффекту) практически в обычный амфетамин. Это одно из объяснений синдрома, который повторяется на разных рейв-сценах: в определенный момент самопровозглашенные хранители субкультуры (ветераны ее ранней, золотой эпохи) начинают жаловаться, что спиды убивают первоначальный дух сцены. Иногда в этом поиске козлов отпущения есть доля правды: когда теплое сияние МДМА угасает, тусовщики переходят на более дешевый и надежный амфетамин. Но часто все дело просто в том, что они принимают слишком много «Е».
Из всего этого можно сделать вывод, что, когда амфетаминовый компонент МДМА-опыта выходит на первый план, рейв-культура во многом теряет свой «прогрессивный» потенциал. На одном полюсе классового спектра находятся уикенд-сцены рабочего класса, где МДМА используется в тандеме с амфетамином, а субкультурный смысл существования ограничен и, по сути, конформен: стимуляторы нужны для прилива энергии и отсрочки сна, чтобы сделать досуг более интенсивным и выжать из него максимум. На другом, более богемном полюсе рейв-культуры МДМА употребляется в тандеме с ЛСД и другими расширяющими сознание галлюциногенами как часть субкультурного проекта по «включению, настройке и выпадению».
Картина выглядит несколько сложнее. ЛСД широко используется на многих рейв-сценах рабочего класса, хотя, пожалуй, в формах, которые расходятся с моделью просветления через измененные состояния сознания Тимоти Лири и Теренса Маккенны. Галлюциногены привлекают как еще один источник подросткового кайфа, способ превратить мир в мультфильм или видеоигру. (Отсюда и названия марок кислоты вроде Super Mario и Power Rangers.) Да и амфетамин в высоких дозах или при длительном употреблении может вызывать собственные галлюцинаторные и бредовые эффекты. Как и МДМА, спиды делают восприятие более ярким; вызываемый ими эффект гиперакузии может перерасти в полноценные слуховые галлюцинации. Сенсорный поток может казаться визионерским, чреватым предзнаменованиями. Убежденные спидфрики часто обретают чувство ясновидения и гнозиса, чувствуют себя подключенными к оккультным источникам силы, верят, что только они способны различать тайные закономерности и заговоры.
Церковь Экстази
Тем не менее в рейв-культуре существует напряжение между расширением сознания и его разрушением, между техно-язычниками из среднего класса, для которых МДМА — лишь одно из веществ в фармакопее духовной революции, и уикендерами, для которых «Е» — просто еще один инструмент, позволяющий «забыться» и стереть скуку будней. Этот классовый раскол имеет давнюю историю. Достаточно вспомнить снобистское смятение высокоинтеллектуальных ценителей галлюциногенов вроде Р. Гордона Уоссона, который в 1957 году описал свои псилоцибиновые видения для журнала Life, а затем пришел в ужас, когда ищущий острых ощущений «сброд» тут же наводнил мексиканские поля волшебных грибов или, что еще хуже, переключился на их синтетический эквивалент — ЛСД. Уоссон отказывался использовать поп-культурный термин «психоделический», предпочитая более громоздкое и откровенно трансценденталистское «энтеоген» (вещества, вводящие в контакт с божественным). Подобные лингвистические игры и терминологические тонкости часто кажутся единственным способом, с помощью которого интеллектуалы могут отличить свое «избирательное» употребление наркотиков от бездумного гедонизма масс.
Книга «Дорога в Элевсин: раскрывая тайну мистерий», написанная в соавторстве с Р. Гордоном Уоссоном, послужила одним из источников для блестящей монографии Джона Мура 1988 года «Анархия и экстаз: видения безмятежных дней». Используя крупицы исторических свидетельств, Мур творчески реконструирует доисторические языческие обряды, посвященные поклонению Гее. Он выступает за современное возрождение этих «мистерий выворачивания» (Eversion Mysteries), настаивая на том, что ритуализированная, мистическая встреча с Хаосом (тем, что он называет «диким замешательством») — необходимый компонент любой по-настоящему жизнеспособной анархической политики. Отчуждение, изоляция и пассивность, внушаемые обществом зрелищ и потребления, должны быть «исцелены путем соучастия в ритуалах нуминозной синестезии, взаимного вовлечения в мультисенсорные действия, экстатического катарсиса».
При первом знакомстве с «Анархией и экстазом» меня сразу же поразило то, насколько эта книга, написанная в середине восьмидесятых, читается как пророчество и программа для рейв-культуры. Важнейшая подготовка к таинствам Мистерий включает в себя пост и депривацию сна, чтобы сломить «внутреннее сопротивление» и способствовать одержимости «священной дикой природой». Сами обряды состоят из массовых песнопений, танцев («упоительной отдачи синкопированному музыкальному ритму», который «отбрасывает прочь скованность — будь то в позе, поведении или характере») и приема галлюциногенных препаратов для того, чтобы «каждое из чувств и способностей [было] обострено до предела перед переходом в освобождающую интегративную синестезию». Молящихся заводят в темные, похожие на лабиринты сооружения, напоминающие пещеры, мрак которых разгоняют лишь «мандалы и визуальные образы».
Все это очень напоминало мой любимый клуб Labrynth с его многочисленными уровнями и винтовыми лестницами, коридорами, украшенными психоделическими ультрафиолетовыми рисунками, и его судорожными, гиперсинкопированными брейкбит-ритмами. Что касается «иерофантов» с их одурманивающими зельями, то ими вполне могли быть девятнадцатилетние дилеры со своими «Е» и марками. Параллель с Labrynth мне нравится потому, что этот клуб для рабочего класса в Ист-Лондоне идеально соответствовал схеме Мура, хотя в его строго ритуализированной деятельности не было ничего от техно-языческой, нео-племенной атрибутики более богемных рейв-сцен.
Описание Муром пика таинств Мистерий очень похоже на эффект МДМА: «...посвященный становится андрогинным, не заботящимся об искусственных гендерных различиях... Сталкиваясь с тотальным насыщением, люди выходят за пределы своего эго и собственной смертности в сменяющих друг друга волнах экстаза». Даже социально благотворные последствия — Мур цитирует описание Р. Гордоном Уоссоном «неразрывной связи, [которая] объединяет вас с другими людьми, разделившими с вами священную агапе... узы... с их спутниками в ту ночь из ночей, которая продлится всю их жизнь», — это то, что мгновенно узнает любой рейвер. Вот почему рейверский образ жизни может перерасти в мономанию, когда «все существование подчиняется безграничным поискам видений, бравшим начало в священные ночи».
Неудивительно, что официальная религия заметила, как рейв-культура дает «современной молодежи» опыт коллективного единения и трансцендентности. Точно так же, как ранняя
