любым девиантом с простым человеком настолько хрупка, что каждого, даже самого прилежного хранителя общественных ценностей можно спутать с предателем рода человеческого, но этот парень выглядел так, словно его по ошибке вставили в картинку, потому что новая не успела скопироваться в память.
– Я просто люблю заброшки, – сказала Октябрина.
– Может, я тоже.
– И ты тут часто?
– А ты?
Про себя Октябрина ругнулась так, что в ушах появились пробки. Она ведь сидела в кофейне через дорогу несколько дней подряд, следила за домом много часов, до самого закрытия кофейни, пока делала вид, что читала книгу, но ни одного человека заходящего или выходящего из дома не увидела. Неужели залез через окно?
– А ты любишь вопросами разговаривать?
– Ты просто не очень хочешь отвечать, – ответил незнакомец и отошел к углу, достал из кармана пачку сигарет и положил ее на шатавшуюся полку у входа. – Я Арсений. Ты куришь?
– А зачем…
– Я полагаю, ты пришла сделать что-то важное. Приятно знать, имя человека, которого встретила последним.
Липкая влага потекла по спине, испачкала самый красивый свитер из всех, что у Октябрины были. Неужели это так заметно? Новые джинсы, купленные только вчера по полной стоимости, белые кроссовки, которые она вытерла влажной салфеткой в автобусе – они еще пахли химическими розами. Может, ее фото бы попало на первую полосу газет. Нужно выглядеть презентабельно на последних фотографиях. Ведь только от них зависит, будут ли люди искать другие. А забыться можно и при жизни.
– А не пойти бы тебе отсюда к чертям собачьим? – прошипела Октябрина и одернула свитер. Она даже чек оставила дома на видном месте, чтобы потом, когда следователи удивятся ее красоте, на которую Октябрина потратила несколько дней в салонах красоты и тысячи рублей, придут домой к Галине Георгиевне, перекроют вещи и увидят не только последнюю записку, накормленных животных и блокнотик со всеми переживаниями, но и чеки. Пусть город считает ее расходы, для вечности ничего не жалко.
– Я пришел не за тобою, мне незачем уходить, – сказал Арсений и – улыбнулся.
Чем дольше Октябрина смотрела на него, тем больше ей казалось, что где-то видела это лицо. Где-то оно было совсем безжизненным, размытым, но запомнилось, запомнилось так, что в полумраке комнаты черты его можно узнать. Во сне или на чьей-то фотографии? Незнакомец на видео, случайный прохожий, которого остановили для проведения социального опроса. Одно из сотен лиц, которые ежедневно встречаются в интернете. Призрак, но она, кажется, помнила его.
– Ну так вали, что стоишь-то?
– А кто расскажет, что нашел тебя здесь? Думаешь, здесь так часто появляются правоохранительные органы? Они появятся только в том случае, если кто-то их вызовет. Тебя потом долго могут не найти, – сказал он и пригладил волосы.
Тут Октябрина почувствовала то, что совсем не ожидала – стыд, словно ее поймали за воровством конфет в супермаркете. Такой же стыд Октябрина впервые испытала, когда услышала из уст своих учеников мат. Обыкновенные слова, которые спокойно произносили ее знакомые, показались чудовищными в устах детей.
– Плохо вас ваша классная мама научила, маме вашей в укор, – сказала тогда она, намекая на Женю, их классную руководительницу.
Дети потупили взгляд. Матерившиеся, два мальчика и девочка, Коля, Даня и Даша, покраснели, губы из задрожали, словно уже готовились к удару. Но Октябрина была спокойна. Пристыдить детей можно и без криков.
– Не говорите Евгении Максимовной, мы исправимся! – воскликнула Даша и одинокая слезинка скатилась по ее деткой пухленькой щеке. Ее просьбу поддержали и мальчики.
– Давайте поспорим. Я говорю вам, что вы ругаться так больше никогда не будете. Если не будете, я Евгении Максимовной ничего не скажу. Но если будете – за каждое нецензурное слово будете класть десять рублей в банку, – сказала Октябрина и поставила пустую банку из-под кофе на стол. – Если там наберется шестьдесят, все ей расскажу.
Дети согласились. И то ли деньги тратить им было жалко, то ли они так боялись Евгению Максимовну, но больше Октябрина никогда не слышала ни одного плохого слова в их компании. Даже в компании всего класса.
Но в этот раз Октябрина чувствовала стыд за себя. Ее поймали с поличным.
«Самоубийц, они не найдут меня просто так, – прошептала про себя Октябрина. – Я буду самоубийцей в новостях». Отчего-то ей захотелось зайти в интернет и поискать, хоронят ли самоубийц на обыкновенных кладбищах или, как когда-то давно, за забором, без креста и опознавательных знаков. В Бога она не верила, не должна была волноваться, но отчего-то перспектива упокоиться за оградкой испугала ее.
– А почему ты решил, что я пришла сюда за этим? Я могла прийти просто так! – прошептала Октябрина. – Вот ты, ты зачем здесь? Почему мы не можем быть здесь, здесь по одной причине, а?
Арсений посмотрел на нее с жалостью, убрал руки за спину.
– Ты ведь не за спасением сюда пришла, – тихо ответил он, – у тебя на лице отчаяние написано. Тебе больно, тебе плохо. Я вижу тебя в первый раз, но уже разглядел это. Стараться увидеть не нужно. Скажи, зачем же такие сюда приходят?
– А ты? А ты, ты-то что, за спасением в эту дыру пришел?
– Пришел, но не за своим.
Ответ Арсения пульсировал в висках Октябрины, пока она думала, оглядывалась, считала осколки стекол, куски развороченной мебели и думала, но ни одной мысли озвучить не могла.
– А не боишься, что тебя загребут как причастного? – спросила Октябрина и огляделась. – Не боишься? Посадят ведь, статья.
– Как же они смогут решить, что я причастен, если я, например, могу привести завтра друга и «случайно», – он показал кавычки пальцами и снова убрал руки за спину, – на тебя наткнуться. Если кто-то и придет на тебя посмотреть, увидят, что ты уже лежала тут задолго до того, как мы появились.
– А как ты объяснишь, что вы делаете на заброшке?! – вскричала Октябрина и – сразу же притихла.
– Ты все еще уверена? Хорошо. У меня есть друг фотограф. Он для газеты городской долгое время фотографировал. Ему дали пропусков во все приятные и злачные места, так что мы просто на фотосессию отправились. Ну как, тебя легенда устраивает? – Парень улыбнулся и протянул ей руку. А потом сразу же убрал за спину.
У Октябрины закружилась голова. Казалось, Арсений все еще протягивал руку. Но отчего-то Октябрине захотелось спуститься на первый этаж и убежать. Даже думать о том, о чем прежде Октябрина могла думать спокойно, при незнакомце казалось опасным. Мысли человека, как и любые экзистенциальные вопросы, другим
