все занято паникой, страхом. Меня трясет, колотит. Страх перемешан так тесно с возбуждением, что их уже не отделить друг от друга.
Пара секунд, и вот уже Бахрамов сидит в кресле, а я у него на коленях. Он жадно разглядывает мои груди, прикрытые простым хлопковым бюстгальтером. Вдруг начинаю испытывать стыд, за то что на мне надеты такие безыскусные вещи. На самом деле, я очень люблю нижнее белье, настоящий фанатик всего тонкого, изысканного, кружевного. Но именно сегодня оделась максимально скромно. Только вот почему это тревожит меня? Наоборот, радоваться должна! Я ведь не соблазнять его сюда пришла… Да и не приходила. Сам привез. Все сам… Осознавать свою слабость очень горько…
Давид расстегивает мой бюстгальтер, одновременно стягивая футболку. Вещи улетают куда-то в сторону. Теперь я перед ним обнаженная по пояс. Мне нечем особо похвастаться. Второй, с натяжкой, размер груди. Худая, ребра выступают. Слишком белая кожа – ненавижу загорать, на солнце всегда сгораю, кожа краснеет, никакие защитные средства не спасают.
Бахрамов со свистом втягивает в себя воздух, словно его мои формы очень даже волнуют. И даже эта мелочь действует мощным приливом жара внизу живота. Давид проходится своими крупными горячими ладонями по груди, по животу, и меня накрывает волна лихорадочной дрожи.
Тянется вперед и втягивает в рот сосок. Замираю, захлебываюсь ощущениями, прикусываю нижнюю губу. Дергаюсь на нем, пытаясь вырваться… и чувствую, как подо мной увеличивается его плоть, становясь твердой. Промежностью упираюсь в нее. Невероятное ощущение, даже сквозь джинсы и его брюки – очень заметное…
Паническая дрожь и зашкаливающее возбуждение – ядерная смесь которые уже неминуемо приведут к взрыву. Наверное, Бахрамов был прав насчет страха. Мощный катализатор… неудивительно, что у него знания в этой области… Давид прошел через многое, через суд, обвинения в убийстве, тюрьму. Часто ли ему приходилось испытывать страх?
Бахрамов снова притягивает меня к себе, долго ласкает губами мое лицо.
Мучительно длинные, медленные поцелуи, пока не заканчивается дыхание, а губы не начинает саднить. Теряюсь, тону, пропадаю в омуте его ласк.
Затем долго играет с сосками, посасывая, перекатывая между пальцами, стискивая груди, которые прячутся полностью в крупных смуглых ладонях, кусаю снова губы, до крови, глуша вскрики, едва сдерживаясь чтобы не заорать в голос. Мешают лишь жалкие остатки гордости.
Время словно останавливается.
Наконец, Бахрамов отстраняется, на его лице вижу гримасу боли.
– Встань детка. Меня убивает то что ты до сих пор в джинсах. Сними их. Я не могу больше ждать.
Отрицательно мотаю головой и спрыгиваю с его колен, не особенно ловко, едва не упав. Тапочки, которые выдал мне Давид, когда мы вошли в дом, потерялись. Оказываюсь босиком, в одних джинсах. Пячусь к двери, готовая даже в таком виде бежать куда глаза глядят, только бы добраться до парадного выхода…
Но Давид оказывается проворнее. Хватает меня за руку, через секунду взмываю в воздух. Держа меня в объятиях, Бахрамов выходит в коридор.
– Отпусти меня!
– Глупые слова. Бежать раньше надо было, малыш, – несмотря на ласковое прозвище в голосе звучит металл.
Меня передергивает от страха. Почему он так подавляет меня?
– Я голодный, детка. После семи лет тюрьмы… очень голодный. Тебе придется это выдержать.
Его слова пугают до чертиков и вместе с тем возбуждают. Его энергетика, горячая и необузданная, сводит с ума.
Понимаю, что не вырваться. Что остается? Сдаться на милость, расслабиться?
Да и смысл врать самой себе, ведь прикосновения и ласки Бахрамова доставляют мне ни с чем не сравнимое удовольствие, тело выкручивает от желания сдаться, умолять чтобы его руки, губы, ласкали бесконечно, медленно, оставляя после себя сладостное ощущение неги и жара.
Я вдруг чувствую себя такой податливой и слабой…
Вот только упрямая гордость твердит, что нужно сопротивляться, кричать, звать на помощь, угрожать, пусть даже это бесполезно.
Сердце стучит бешено, готовое вот-вот выскочить из груди. Сознание плывет, не в силах выдержать такой накал противоречивых эмоций…
Мои глаза зажмурены, поэтому не знаю, куда Давид несет меня. Наверное туда, где есть кровать… вздрагиваю от этого предположения. Распахиваю глаза и понимаю, что не ошиблась.
Спальня. Нежилая, холодная, в строгих черно-белых тонах, гостевая комната.
То же самое что и гостиница. От этой мысли передергивает.
Давид довольно грубо опускает меня на постель.
И тут же, схватив за лодыжки, стягивает с меня джинсы, выворачивая при этом наизнанку, не заботясь об аккуратности, отшвыривает в сторону.
– Мне бы хотелось от тебя ответной услуги, Эрика, – усмехается жестко. – Но вижу, что ты не в том настроении. Что ж, готов на этот раз поработать твоей горничной.
– Ты понимаешь, что это насилие? – произношу охрипшим голосом.
– Ага, вот только твое тело с этим не согласно, девочка.
Я не сдамся, не сдамся, не позволю похоти взять верх… Я всегда мечтала о настоящей любви, чтобы все было романтично, красиво…
Это точно не тот случай. Чувствую себя так, словно попалась под руку и меня отымели просто потому что лень было искать кого-то еще…
Мне этого не вынести, я же потом себя поедом сожру…
– Отпусти меня немедленно, слышишь? – шиплю как можно яростнее.
– Я только рад твоим коготкам, дикарка, – посмеиваясь, Давид начинает расстегивать рубашку, и я замираю, разглядывая его грудь. От левого соска до самого живота – кривой шрам, пугающий своими очертаниями. С другого боку еще один, но чуть поменьше.
На эти шрамы больно смотреть, на глаза слезы наворачиваются. Я не хочу жалеть монстра, приказываю себе немедленно перестать думать о боли, которую, возможно, пережил этот мужчина. В тюрьме? Конечно же там. Я видела Давида до тюрьмы, обнаженным, то есть в плавках, возле бассейна. Его тело было совершенным, прекрасным… шрамов не было.
Он приобрел их в тюрьме. Чудо, что выжил после такого… Меня передергивает от озноба…
Он, возможно, невиновен, а это значит, что моя семья обрекла его на страдания незаслуженно…
Конечно же, за такое он будет мстить…
Вздрагиваю от озноба, вдруг разлившегося по позвоночнику. Отвожу глаза, но мое замешательство, конечно же, не может остаться незамеченным.
– Я тебе не нравлюсь, Эрика? Или так сильно пугаю? – голос Давида звучит насмешливо, но почему-то я почти уверена, что ощущаю в нем и нотки боли.
– Я похож на Франкенштейна? Меня так называли сокамерники, обидное, знаешь ли, прозвище.
Смеется. Как можно над таким иронизировать? Непостижимо…
– Что случилось с тобой в тюрьме?
– Много чего, – кривая усмешка полосует точно лезвие, как-бы говоря – у тебя нет права спрашивать. Ты ведь тоже считала меня виновным, требовала расплаты, возмездия.
– Мне жаль…
– Тогда
