была группа — он, соло-гитарист, барабанщик и скрипачка с синим ирокезом, который она ставила каждый вечер, смазывая кончики волос бриолином, и каждое утро завивала в мягкие мальвинистые локоны, чтобы отправиться в музыкальную школу. Они играли песни «Нирваны», потому что тогда только ленивый не хрипел в микрофон о черепашке и прачечной. Линки Рея, чтобы чувствовать себя особенными. Башлачева и Кузю УО, когда напивались совсем уж безобразно. «Гражданскую оборону», чтобы чувствовать себя злыми. «Sex Pistols» и «The Clash», чтобы чувствовать себя злыми, но не ограничиваться «Гражданской обороной». «Чайф», когда хотели чувствовать себя добрыми и «Наутилус», если случалось лирическое настроение. Пели они по очереди, иногда даже Яр, ехидно улыбаясь, хрипел в микрофон, что хочет стать анархией и уничтожать прохожих.
Скрипачка Оля, которую, конечно, полагалось звать Хельгой, привела Раду послушать их игру. Это как раз был один из случаев, когда Яр ворчливо-добродушно рычал в микрофон что-то очень мизантропичное, а Игорь, их соло-гитарист, мучил гитару Яра, корчась, как Сид Вишес.
Это было так давно, что почти перестало быть правдой.
Сейчас Яр брел по проспекту, и ни одной мысли не было в голове. Ни одно воспоминание его не тревожило. Он шел вдоль луж, словно по следам, он был почти спокоен и почти счастлив, а руку в кармане обнадеживающе пожимал черный кастет. Скоро он сможет дышать. Еще ни разу не было вечера, когда удушье бы не отступало.
Всегда можно пойти в бар. Там много свидетелей, и это плохо, но еще ни разу не случалось такого, чтобы он не находил повода разметить своей злостью чье-нибудь лицо. А если однажды за ним придут, если его все-таки посадят в тюрьму — что же, там он найдет сколько угодно поводов.
Яр почти мечтал об этом.
Он остановился у подворотни, полной затхлой темноты. Постоял несколько секунд, а потом зашел в эту темноту, как в воду озера. Постоял, привыкая к тому, что нет больше ни света, ни вспышек, ни кровавых луж. Глубоко вздохнул и прислушался.
За спиной проносились машины, с шорохом разрезая холодную воду, залившую дороги. Шли люди, и за ними тянулись стук каблуков и шорох листьев. Где-то играла музыка. Кажется, кто-то хотел чувствовать себя злым, пил медный свет и осеннюю сырость, и думал, что он побеждает. Кто-то думает, что так будет вечно.
А перед ним — темные изгибы опустевших дворов. Можно расслышать, как вода падает с козырьков крыш.
Как со стуком закрывается окно.
Как кто-то идет, совсем рядом, торопится, подошвы шлепают по лужам. Визжат тормоза, хлопает дверь. Яр слышит, как капает вода с крыш, слышит голоса — два мужских, раздраженных, и еще один — мужской, но испуганный — но не разбирает слов. Словно разучился понимать человеческую речь. Словно никогда ее не понимал.
Пруст, как же. «Это ты ее убил». Начитаются своих шедевров словесности, а потом так подбирают слова, что приходится шататься по подворотням в поисках мордобоя, вместо того чтобы лежать дома и тоже читать Пруста. Или хотя бы смотреть новости.
Вдруг еще кого-то убьют. Вдруг в этом году рекордный урожай кабачков, а он и не узнает.
Вот глухой звук удара и придушенный вой — это хорошие звуки. Погас шорох машин и плеск воды, погасли человеческие шаги, музыка и голоса за спиной. Мир сжался до подворотни в нескольких поворотах от места, где стоял Яр. И он пошел туда.
Ему было совершенно наплевать, что там происходит. Он остановился посмотреть, что происходит, но не для того, чтобы разобраться, кто здесь прав, а кто виноват. Все, что он чувствовал в этот момент — смесь усталого человеческого и незамутненного животного любопытства.
Два мужика били ногами парнишку, лежащего на мокром асфальте. Может, он должен им денег. Может, они закончат и отберут его деньги. Яру не было дела, его собственная злость, достигшая того пика, когда она почти превращается в покой — она привела его к другой злости.
— Иди, мужик, куда шел!
— Да он обдолбанный. Убери…
Все слова не имели значения. Яр даже прикрыл глаза на мгновение, позволяя первому полному вдоху, этому прекрасному, влажному и черному воздуху, в котором была взвесь речного тумана — холодная вода и растворенная в ней кровь — наполнить легкие.
С любовью.
Первый мужчина — кряжистый и бритый, в кожаной куртке — ударил почти без замаха. Хороший был удар, просто отличный, только пришелся в воздух. Яр успел разглядеть расплывшиеся синие пятна татуировок на его костяшках. Одну руку он по-прежнему держал в кармане. А второй перехватил запястье нападавшего, и чем отчетливей становился хруст костей под сжимаемыми пальцами, тем больше воздуха становилось в каждом вдохе.
Он ударил коленом в живот человека, которого держал, но заметил движение сбоку — серый блеск, морщинистый кожаный рукав — и увернулся, выпустив руку первого нападавшего. Кажется, кончик лезвия скользнул по куртке, но Яр уже замахнулся кастетом, чувствуя, как металл, напитавшийся сбереженным в карманах теплом, словно сам ведет замах.
Теперь хруст был отчетливый и громкий, а следом — такой же отчетливый вой. Кастет скользнул по мокрым пальцам, и Яр машинально тряхнул рукой. На холодный асфальт, в блестящие лужи упали черные брызги.
Яр успел увидеть, как второй мужчина зажимает разбитое лицо.
Не успел увидеть, как первый бросился на него сзади. Шею поверх воротника свитера рывком сдавила сложенная вдвое проволока, и это будет так забавно, если его задушат, пока он пытается избавиться от удушья.
Яр машинально повернул голову в сторону, чтобы не дать сразу себя задушить и подался назад. А потом оттолкнулся от стены и упал на спину, легко и быстро, словно за его спиной не было человека, не было затягивающейся удавки, асфальта и рассыпанных по нему обломков кирпича и железных обрезков.
Падая, он успел извернуться и перехватить выпущенную нападавшим удавку — две черные рукояти и стальной росчерк между ними. Отбросил, а потом посмотрел в глаза человеку, который пытался вывернуться из захвата.
Что случилось дальше, Яр описать бы не смог. Но дышалось легко, дождь
