накапывал очень умиротворяюще. И, наверное, Яр сломал человеку руку. Челюсть точно сломал.
Он вытер руки о куртку мужчины и отпихнул его к ядовито-зеленой надписи на стене «Занимайтесь любовью и войной тоже занимайтесь».
Его подельник, кажется, сбежал.
Мальчишка сидел у перевернутой урны и смотрел в небо.
— Ты что там увидел? — прохрипел Яр. К нему вернулась способность говорить, и он почему-то не был этому рад.
— Нос разбили, — пробубнил мальчишка.
— Тебя как зовут?
— Казимир.
— Тебя не за такие шутки били? — лениво поинтересовался Яр, оглядывая кучу осколков, куда отбросил удавку.
— Вон туда полетела. Тебе паспорт показать? Так у меня нету. Вот у этого, — он кивнул на неподвижного мужчину, — в кармане может есть.
— Ну так не с носом возись, а документы ищи, дурень, — посоветовал Яр. Удавку он подобрал и теперь разглядывал, пытаясь понять, что с ней не так.
— Угу. Слушай, мужик, а ты чего за меня впрягся? Честный типа или че?
— Дома скучно, соседи всякое говно смотрят, — честно ответил он. — Шел по проспекту, искал кому бы морду набить.
— Там ребята восьмой раз орут про мужиков, которые мясо ели, вот им бы и набил.
Яр всерьез раздумывал, не набить ли морду еще и ему. Не для борьбы с драматически нападающим удушьем, а просто так, для души.
— Ты это, мужик… Спасибо, мужик! — прочувствованно прогундосил мальчишка, прижимая кулаки к груди. И по-прежнему держа голову запрокинутой. — Тебе может спереть чего-нибудь надо? Я не очень хорошо пру, но я научусь…
— Вижу, что не очень хорошо. Шел бы ты отсюда, а, пацан?
— Научусь, — пообещал он. — А ты если что Кузю спроси. Кузя — потому что Казимир и домовенок. Сам придумал, — гордо сообщил Кузя. — Домовенок, понял, да? Домушник типа.
— Иди отсюда на хер, мальчик, — попросил Яр, сворачивая удавку. — Честное слово, иди.
— Ага. Бывай. Это… удавку не выбрасывай. Это Черепа счастливая. Из струны.
— Что?
— Струна от рояля, — довольно сообщил Кузя. — Череп говорил, у него мамка в оркестре играла.
Яр усмехнулся и провел по струне кончиком пальца.
С любовью, твоя Рада. Может, она это она передала ему струну. Может, удавка и для Яра станет счастливой. Он еще раз вытер руки, уже о свою куртку, и пошел к проспекту. Туда, где медный свет и кровавые лужи.
Яр слышал, как смеются люди и надрывается аккордеон.
Глава 5. Родительский день
Через две недели пришел ответ — заключенный согласен встретиться. Той же ночью Яр сел на поезд. Выспаться не получилось — он постоянно балансировал на грани, мешая сон с реальностью. И там, и там его подстерегал грохот, тяжелые вздохи и взвизгивания локомотива, запах мокрого стекла и ржавчины, да пятно желтого света от фонарика, с которым читала книгу девушка-подросток на соседней полке. На перрон он вышел еще затемно, и до самого рассвета сомневался, не снится ли ему эта абсурдная мутная реальность.
Потом был душный, постоянно подпрыгивающий автобус с продавленными сидениями. Яр пытался спать, то прижимаясь затылком к подголовнику, то роняя голову на грудь, но каждый раз его будил очередной толчок или шорох, вой ветра, когда двери открывались и резкие хлопки, когда они закрывались.
Выйдя из автобуса, он кое-как умылся остатками теплой воды из бутылки, которую купил еще на вокзале в своем городе. Отражение в витрине булочной говорило, что лучше не стало.
Чай, сигареты и несколько плиток шоколада он купил в тюремном магазине. Наценка была такой, что хватило бы бутылку дорогого коньяка, бельгийские конфеты и кофе из магазинчика при таможне. Но он платил за надежду, за след, который может указать этот человек, а ценнее надежды и следов у Яра ничего не осталось.
Потом его долго водил по затхлым тюремным коридорам нервный пожилой мужчина в мятой рубашке. Они ходили из кабинета в кабинет, Яр снова и снова подписывал бумаги, его обыскивали, задавали странные вопросы, а потом он снова подписывал бумаги.
Все, чтобы попасть в душный, пропахший хлоркой кабинет, где за стеклянной перегородкой его ждал сухопарый мужчина с серым лицом и сизыми тенями на впалых щеках.
Мужчина молчал. Водил бессмысленным взглядом по белой раме перегородки. И молчал.
— Убили ее, да? — наконец выдохнул он в трубку. Яр только сейчас вспомнил его имя — Эмиль. Имя, указанное на каждой из бумаг, которые он подписал, но так и не получившее значения.
— Кого? — уточнил Яр.
— Дочку Артура. Убили, а? Раду?
— Да.
— Девчонка хорошая была, — просипел Эмиль. На Яра он по-прежнему не смотрел.
А Яр смотрел на него внимательно — на сжатые плечи, словно окаменевшую спину. На дергающийся уголок рта, нервные пальцы, размытые наколки и неровно сросшийся нос.
— Откуда знаешь? — равнодушно спросил Яр.
— Сигареты купить не забыл?
— Откуда?
— Она приходила. А я только на фотографии ее видел. Ко мне такие девчонки не ходят. — Его губы разъехались в масляной усмешке, а потом лицо снова затянуло равнодушием. — Дочки у меня в смысле нету. Никто сигареты не носит. А ему дочка носила. Книжки носила еще. Ему предлагали меняться — на кофе, сигареты, карамельки, даже на водку. Он не менялся.
Значит, Рада знала, куда писать письма. Так почему указала несуществующий адрес?
— Знаешь, почему он сбежал?
Эмиль впервые поднял глаза — колючие зрачки в сетке красных и желтых прожилок — и покачал головой.
— Говоришь, не менялся. Так книжки любил? А какие больше всего любил — знаешь? Пьесы, а?
— Да херню какую-то. Не помню. Ну, про радиацию помню что-то. И про шары какие-то золотые, а, там еще ноги кому-то оторвало. Говорю же — херня. — Он вдруг прижал трубку к губам и забормотал, так часто, что слова слипались в одно, торопливое и неразборчивое: — Он-аду-юбил, ты не думай-дже — не стал бы он ее-убивть. И других девчонок не стал бы, не такой он-елвек,
