и Ира усердно машет через лобовое.
– Не злись, – говорит, едва разворачиваюсь. – Много времени не отниму.
Горский кивает на машину, а в следующую секунду я уже вижу его спину. На нем джинсовая аляска, которая чертовски подчеркивает серые глаза. Странно, что я успеваю разглядеть это в полумраке.
Я с опаской осматриваюсь по сторонам. Не устраивать же скандал? Вон охранник выходит на перекур – он любитель потрещать. А сейчас там еще и Кощеев подоспеет, тогда точно разговоров будет.
Ускоряю шаг, забираюсь – именно забираюсь – в черный автомобиль и кладу на колени рюкзак. Высоко! Я в таких никогда не ездила, неужели удобно? Будто в самолете сижу. Хотя это я тоже только по игровым автоматам представляю.
Горский спрашивает адрес, я коротко отвечаю, а потом мы просто едем.
– Ты удивила меня, – произносит спустя две длинных пробки.
Восемь утра – самый настоящий ад для нашего города с вечным ремонтом дорог и запутанными улицами. Плетемся, как черепахи. Специально забиваю голову всем, что вижу за окном, лишь бы не думать о его словах.
Удивила? Что это значит? Невольно выгибаю бровь и уже потом ловлю себя на этом.
– Не ищи подтекст, – тут же добавляет он.
Смотрит не на меня, а в боковое зеркало. Это я успеваю заметить, когда, продолжая и дальше играть в молчанку, всего на секунду перевожу на него взгляд.
– Слышал, вы с псом были вчера главными героями.
Слово режет слух.
– С Волком.
– Что? – Он наконец поворачивается ко мне.
– Пса, – брезгливо произношу, – зовут Волк. Он мой напарник.
У меня заготовлено с десяток ответов насчет дружбы с Волком. Мало кто ее понимает, еще и лезут часто с комментариями, которые я слышать не хочу. Готовлюсь к обороне, Горский же останавливается на светофоре, нескольких бесконечно долгих секунд изучает мое лицо, а затем кивает чему-то.
– Извини за поведение Лили.
Твоей невесты, – добавляю про себя.
Я бы догадалась и без чьей-то помощи – у нее кольцо с громадным сияющем камнем на нужном пальце. Но Кощеев постарался на славу и показал целую кучу их совместных фотографий в интернете. Я пропустила мимо ушей его восторги про «топовую модель» – что бы это не значило – и ее карьеру в Нью-Йорке.
Зато мне стало хоть немного понятнее, в чем обвиняли Горских и что они вообще из себя представляли. Скандал разразился из-за вырубки лесов под новую застройку. Защитники окружающей среды в одной из провокационных статей назвали это «беспределом». По их словам, многие дикие животные остались без дома.
Страшно, конечно. Но и все эти ложные звонки, я считаю, не выход.
– Как ты нашел меня?
Его лицо так же бесстрастно, но я снова ловлю мелкое движение губ, и в груди растекается тепло. Никита не отвечает, всем своим расслабленным видом показывает, что за рулем такой машины, будучи сыном такого отца, можно не только меня найти, но и Святой Грааль. На его темной одежде не видно бирок и наклеек с фирмой, но и без них понятно, что покупает шмотки Горский не на рынке. Сейчас тяжесть различий между нами особенно сильно давит. Когда он стоял рядом с голым торсом, и то легче было.
– И как девочка Рада из детдома стала полицейским? – проигнорировав мой вопрос, задает свой.
– Ей просто хотелось выжить, – честно отвечаю.
Я не стыжусь того, кто я есть. Не горжусь – да, но не возвожу в культ и тем более никогда не скрываю.
Мы едем все медленнее, ловим каждый светофор. Мне это не нравится. А еще не нравится выражение его лица: брови нахмурены, губы сжаты крепче, чем раньше. Если в обычное время он ледышку напоминает, то сейчас достиг уровня айсберга. Того самого, что потопил Титаник.
– Мне жаль, – наконец выдает он, хотя ни одной эмоции, похожей на жалость, я на его лице не нахожу.
– Нечего меня жалеть, – произношу я слегка раздраженно. – Все, что нужно, у меня есть. Ноги-руки на месте.
Горский ничего не отвечает. У меня тоже желания душу раскрывать перед ним нет. Смотрю в окно и лишь спустя какое-то время замечаю, что мы второй раз проезжаем один и тот же поворот.
Только я рот открываю, чтобы сказать об этом, как Горский разворачивается через двойную сплошную. Меня бросает вперед, потому что я не пристегнута, но он удерживает мое тело рукой и рывком прижимает обратно к сиденью. Он спасает мой нос от столкновения с приборной панелью, но сам кривится, будто ему больно. Уже через пару секунд он спокойно выкручивает руль и возвращает танк на дорогу. Как ни в чем не бывало. Я сажусь ровнее, но напряжение не уходит.
Не буду благодарить его, потому что он чуть нас не убил.
Когда Горский паркуется во дворе общежития, мне становится не по себе. Машина сильно выбивается из общей картинки. Все сразу обращают внимание: бабули на лавочке бесцеремонно указывают пальцами, парни на лестнице, которые утром возвращаются с попоек вместо того, чтобы идти на работу, косятся в нашу сторону.
Мне ни к чему проблемы.
Нервничаю все больше и больше. А когда в кармане начинает вибрировать телефон, я чуть с ума не схожу. Достаю трубку, смотрю на экран с номером Майи и заталкиваю его обратно. Я распахиваю дверь и, позабыв о высоком порожке, падаю вниз. Приземляюсь, как кошка, на все четыре, быстро встаю, закидываю рюкзак на плечо и, ни разу не обернувшись, захожу в дом. Поднявшись на лифте, я открываю комнату и с порога заваливаюсь на постель. Прямо в одежде. Лицом в подушку.
Блин, ну почему столько гениальных ответов и колкостей приходят в голову так поздно? Кажется, я жираф из старого анекдота. Вздыхаю, вспомнив позорный полет. Лучше бы Горский не приезжал, я почти сумела не думать о нем.
Я лежу, не двигаясь, в мыслях повторяю несуразный диалог снова и
